Именинный лепрекон

Они были чертовски похожи, на первый взгляд мимолетного прохожего, даже идентичны, как братья-близнецы. И оба не слишком уж и хотели праздновать свои дни рождения. Попросту в этом не было абсолютно никакого смысла: его праздновали лишь те, кто ценит свою жизнь и пытается придать ей смысла, каких-то красок… Ни Федор, ни Осаму к таким людям не относились. Они вообще как будто бы и не считали себя людьми вовсе. И правда, в днях рождения нет ничего осмысленного, абсолютно ничего важного, ничего… Кроме одного маленького «но». 

Подходящие обстоятельства для развлечения. 

Однако речь совершенно не про яркое празднование с десятками людей, что кличут себя твоими друзьями, нет… А про их собственное удовольствие, пускай лишь на вечер. 

В свой день рождения Фёдор предпочитал устраивать себе выходной, сидеть дома и перечитывать любимую книгу с чашкой чая в руках, а главное — быть окутанным звенящей тишиной вокруг, которую изредка нарушал не шибко сильный гул холодильника из кухни. Полуприкрытые веками глаза изящно-быстро скользили по странице, переходя от одного слова к другому. В голове ни единой мысли про свой праздник, лишь фоновые вопросы, где же ветер носит его благоверного вечером. Парень покрутил голову в разные стороны, разминая успевшую затечь за все время беспрерывного чтения шею. 

«Вспомнишь солнце — вот и лучик.»

Именно эта поговорка пришла парню в голову, когда тот услышал звук щелкания дверного замка. Жили они в съемной двухкомнатной квартире с балконом и небольшой кухней. Вторую же комнату сделали как гостиную, в которой, расположившись удобно в кресле возле дивана напротив кофейного стола, и находился Достоевский. 

Дадзай пошаркал своей ветровкой и ботинками в коридоре, кажется, не спеша снимая их, а после взял, судя по звуку, пакет и направился к гостиной. Без приветствия, но с подходящей улыбкой, он вошел в комнату и весело сказал: 

— Что читаем? 

Достоевский перевел слегка усталые глаза на Осаму и улыбнулся в ответ, показывая обложку книги, на ней красивым и уже знакомым шрифтом было написано: 

«Дон Кихот

        Мигель де Сервантес.»

Впрочем, парень и не удивился. Фёдор часто любил ее перечитывать и всегда, смахивая пыль со своих книжных полок, в первую очередь тянулся именно к этому произведению. Чтение его всегда цепляло, это был акт эскапизма, тягу к которому Достоевский все никак не мог признать в себе, но сегодня — особенный день и Дадзай вожделел, чтобы его любимый человек сполна им насладился. 

— С днем рождения, Фёдор. — Переведя взгляд с книги на глаза Достоевского, произнес тот, ставя на стол белый пакет, сквозь который был виден небольшой тортик со вкусом вишни и шоколада. Все, как он любит…

— Я не праздную, ты же знаешь, — равнодушно бросив это, парень перевел взгляд обратно на текст книги. Ну уж нет. Осаму заставит того принять его подарок на этот раз. 

— Праздновать — одно. Принять от меня подарок — совершенно иное… — Наклонившись к уху своего партнера, полушепотом произнес Дадзай. И рыбка клюнула. Фёдор с тусклым блеском интереса в глазах вопросительно глянул на парня. А тот лишь многозначно хмыкнул. 

— Сегодня я буду твоим именинным лепреконом и выполню одно твое пожелание… Желай все, что твоей душеньке угодно. — Выпрямив спину обратно, бодро сказал парень и принялся распаковывать торт, даже не следя за реакцией Фёдора. 

Лишь одно желание… Но столько возможностей. Столько вариантов развития событий, столько способов поиздеваться и поунижать своего прелестного соперника, что Фёдор впал ненадолго в ступор, медленно следя за своим парнем, который уже достал угощение и положил на стол. В его голову, кажется, пришла занятная мысль, потому что он улыбнулся и, отложив книгу на кресло, где сидел, встал и ушел в другую комнату. С минуту шелушив чем-то в ящиках, он, наконец, остановился и после вышел обратно в гостиную. 

— Уже придумал что-то? — Как бы невзначай бросил Дадзай, усевшись на диване и попивая остывший чай из кружки, из которой минут десять назад пил Федор. 

— Да. Пусть я и не так уж сильно люблю празднование, но зато я знаю, как ты можешь меня развеселить, — он выглядел более веселым, чем некоторое время назад, скучающий за своей «безудержно интересной» книгой. И, отчего-то, его это ликование отнюдь не позабавило самого зачинщика сего представления. 

Фёдор бросил что-то на стол перед Осаму. Парень перевел свой взгляд с Достоевского на вещь и увидел перед собой… ошейник. Точнее, это было нечто, больше напоминающее чокер, но в виде собачьего ошейника. Дадзай был готов поклясться, что если бы он в тот момент пил чай, точно поперхнулся бы. Однако, к счастью — или сожалению — он успел оторваться от чая, так что на этот раз обошлось без пачкания одежды Достоевского. 

— Что это? — Подал голос сидячий.

— Ты же сам прекрасно видишь, что это. — Ласково произносит Федор, беря ошейник в руки. 

Осаму рефлекторно прижимается к спинке дивана с застывшей нервной улыбкой на лице. Он знал, что Достоевский не из тех, кто будет тратить драгоценный момент на какую-то чепуху в виде обыденного желания, связанного с бытом, на подобие «помой за меня посуду» или «неделю убирайся в квартире», но именно такого исхода событий тот никак не ожидал. И не сказать, что ему это не нравится, Дадзаю просто совершенно не хочется, чтобы инициатива так легко перетекла Федору в руки, однако… сегодня же его день, верно? 

Фёдор со сладкой улыбкой на лице все приближался и приближался, медленно касаясь шеи своими прохладными руками. Осаму шумно взглотнул и метнул взгляд в сторону, будто бы смущаясь, хотя, в самом деле, все было от обычной неожиданности. Достоевский приступил к размазыванию бинтов на шее и уже невесомо касался кончиками пальцев, не случайно, а точно продумано, чтобы увидеть замешательство в глазах партнера. Но вместо этого он видит, как взгляд парня вновь был уставлен на него и в этих родных глазенках он разглядел не смятение, а вызов. Дерзкий и смелый. 

— Боюсь спросить, откуда у тебя эта штука, — начал говорить Дадзай, глянув на ошейник в руке Федора. 

— Купил ещё месяц назад. Все ждал подходящего момента. 

Ответ его ничуть не удивил Осаму. Фёдор всегда в своем умении глядеть как в воду поражал и тем же привлекал Дадзая, словно мотылька на яркий свет. А горение этого мотылька — и есть его любовь. 

Думать о их любви странно. Её вообще любовью-то назвать нельзя. Но есть в ней что-то такое кровавое, что-то не от мира сего. Что-то совершенно запретное, но позволенное им и только им этим плодом владеть. И становится не по себе от одной только мысли.

И вот, на Осаму Дадзае, горделивом юноше с блестящим умом, безукоризненно прекрасном и имеющим кучу фанаток на работе, в барах, в любых других местах, красовался ошейник черного цвета, спереди у которого было кольцо для поводка. Фёдор улыбался, глядя на него, а Осаму, со скрываемым недовольством, отвечал той же улыбкой. И парню даже казалось, что Достоевский специально затянул ошейник потуже, чтобы Осаму в каждую существующую секунду его жизни думал о том, что у него на шее и кому он принадлежит. Эта мысль сбивала с толку, но при всем при этом и давала понять, насколько же сильно Фёдор к нему привязан, насколько сильно не хочет отпускать всеми фибрами сердца. 

— Надеюсь, поводок ты решил не приобретать? — С усмешкой отметил парень, отгоняя прочь всякие мысли. 

— Ну что же ты так во мне сомневаешься… — Внимательно последив за реакцией Дадзая, который, к слову, смотрел все с той же улыбкой, едва скрывающей возмущение, Фёдор продолжил, — конечно, купил. Только пока что им пользоваться не буду. 

Пока что… 

Слова эхом пронеслись в голове, будто бы не Фёдор их сказал, а демон полушепотом и с ноткой наваждения. В этот миг Достоевский потянул за то самое колечко на ошейнике, притянув Дадзая для поцелуя. Язык Федора грубо проник меж чужих губ и начал проходиться по теплым мягким стенкам рта. По началу Осаму только жмурился от настойчивости парня, которую до этого он упорно таил в своей душе, будто бы действительно ожидая подходящего момента, но после начал не только отвечать капризам именинника, но и проявлять себя с точностью вровень Достоевскому. Их языки сплелись, слюни смешались, и двое парней закрыли глаза в щадящем удовольствии…  

Осаму же спустя полминуты разорвал их поцелуй с характерным влажным причмокивающим звуком, а Фёдор успел достаточно ослабить хватку на кольце, чтобы не удержать своего новоиспеченного вассала от своеволия. Дадзай быстро переменил их позиции и теперь Достоевский сидел на диване, а парень же томно прикоснулся кончиками губ к его нежной шее и начал целовать её, губами ощущая её вибрацию от низких и приглушенных стонов Федора. И, боже, это до ужаса заводило. На этот раз инициатива была за Дадзаем, он покрывал теплыми поцелуями шею Достоевского, пальцами проходился по плечам, имитируя массаж, да такой, какой обычно делают в сопливых мелодрамах секретарши своим начальникам, дабы соблазнить. 

Его руки спускались все ниже, продолжая гладить, пока не достигли брюк. Достоевский совсем не был против, наоборот: ему этого очень хотелось. Дадзай в ошейнике, в своей привычной бледновато-бежевой рубашке и темных брюках, был чертовски привлекателен, и Достоевский совершенно точно понимал всех его фанаток до единой. Половой орган давал о себе знать, в тесноте штанин его он ныл, просился быть тронутым прелестной рукой возлюбленного. И, словно читая мысли, сквозь тонкую ткань Осаму нежно дотронулся до напряженного члена. 

— Осаму… 

Боже… боже, боже, боже. Этот его тембр, эта его интонация… Дадзай был готов прямо сейчас встать на колени и начать его ублажать, лишь бы только ещё раз услышать это прелестное звучание, ласкающее уши. Сердце билось в такт его мыслям, температура вокруг них становилась все жарче, а желание — возрастало. Но надо было ещё его потомить, растянуть всяческие прелюдии, лишь для едкого желания извести его окончательно.

Осаму оглаживал место соприкосновения чувствительной головки с тканью, не давая самому себе же расстегнуть ширинку и соприкоснуться напрямую, лишь продолжая оставлять засосы с невесомыми укусами на шее парня. Достоевский от такого откинул голову назад, открыв Осаму больше места для распутства, а потом закрыл глаза, сладострастно воздыхая. Было приятно, но от оттягивания желанного скуляще-больно ощущалась пульсация собственного органа. Ткань постепенно становилась мокрее, а внутри Федора все меньше оставалось терпения. 

Осаму, черт бы его побрал, всегда был таковым. Никогда не давал желаемое слишком быстро, всегда любил издеваться до последнего, получая только лишь от этого невообразимое наслаждение. 

— Попроси, и я исполню. — Сладко шепнул парень имениннику на ушко, улыбаясь. 

Просить… Ну что же, раз это нахальное существо без просьбы не может, придется поддаться на его уловки и заглотить наживку на конце рыболовного крюка. 

— Осаму… — рвано выдыхая на очередное резкое движение прямо по чувствительной точке, произносит Фёдор, — Осаму, прошу… прошу, отсоси мне. 

Это стоило заснять на камеру. Непременно стоило, однако этой мыслью боги его не одарили, потому и пускай будет на их мнимой совести. Но то, как Достоевский, смущенный, хотя пару минут назад полностью уверенный в себе, умоляет своего парня отсосать ему, выглядит просто восхитительно.

На лбу — пот, на щеках — позор, а в голове лишь одна похоть. Греховные чувства оказались выше любых принципов, хотя, в этом проблем совершенно не было. Фёдор не был столь принципиальным, как он о себе же и отзывался. Осаму-то знает это наверняка. 

— Ну что ж, раз мой сегодняшний господин просит, как же я смею ему отказать? — Это была усмешка прямо в лицо сопернику из желания выбить того из колеи окончательно. И, к сожалению Дадзая, реакция была не такой, каковой он её ожидал. Фёдор резко схватил того за кольцо на ошейнике и, достав из кармана веревку с карабином — тот самый поводок, о котором парень упоминал раннее — ловко прицепил её на кожаный чокер, а после потянул вниз, подобно тому, как дергают за веревочку, чтобы пробил колокол. Потеряв равновесие, Осаму упал на колени, лицом приблизившись к ширинке, руки же его так и остались распластованными по телу Федора. А тот смотрел на него сверху вниз и ухмылялся. 

Дадзай лишь успел глянуть на него, как Достоевский самостоятельно расстегнул молнию своих брюк и зарылся другой рукой в волнистых волосах Осаму и, успев приспустить лямку боксеров, притянул шатена поближе к своему органу. В замешательстве Дадзай зажмурился от внезапности, а, открыв глаза, увидел перед собой уже набухший член Федора, который пульсировал от возбуждения. Унижение от своего положения и символа принадлежности на шее завораживало и возбуждало ещё сильнее, потому Осаму тоже чувствовал тяжесть в брюках, однако не смел ублажать себя, по крайней мере, не сейчас. 

Парень сглотнул и, озорно метнув взгляд на Федора, высунул язык и провел им по напряженному стволу под очередной низкий стон. Он покрывал его поцелуями по всей длине, но будто бы специально — так и было на самом деле — обходил стороной самое чувствительно место. Осаму поднял руку, отвел её за спину и нащупал небольшой праздничный торт, купленный его возлюбленному на день рождения, наощупь пальцем зачерпнул сливочный крем и, вернув руку на исходное место, мазнул этим кремом по органу Достоевского, вдоль венок и сверху, на головке, опустив кожу, закрывающую её, в ответ же Фёдор тихо проскулил, прикрыв рот рукой, но все также внимательно наблюдая за дальнейшими действиями шатена.

Парень слизнул только что намазанные сливки на половой орган по длине, медленно, как бы лениво, дошел до головки, из которой рядом с кремом сочился предэякулят белыми бусинками. Этот солоноватый привкус с ярким вкусом вишни и шоколада растекся по его рту. Осаму нежно провел языком, пробуя на вкус каждое угощение под тихий ропот от его медлительности Достоевского. Фёдор уронил голову вперед так, что волосы его теперь закрывали взор Дадзая на эти прекрасные глаза. Только он отвлекся от процесса, отдалившись от органа, как Достоевский резко сжал волосы на затылке Осаму до неприятного покалывания и двинул его рот в сторону члена. Парень послушно открыл рот и моментально почувствовал жар и тесноту в своем рту, а Фёдор облегченно выдохнул и приподнял лицо. Он смотрел на Дадзая так заворожено, с такой пеленой пошлости поверх зрачков, что было удивительно приятно шатену наблюдать свой собственный проигрыш. Сегодня можно расслабиться.

 И шатен двинулся ртом по всей длине, языком чувствуя вздутые венки на органе, плавно вверх, а затем вниз, то медленно, то быстро, от чего у Федора, кажется, начала кружится голова. Это было слишком. Он вновь надавил своей рукой, что все ещё была на волосах парня, на затылок, придавая ритмичность движениям Дадзая. Он издавал хлюпающие звуки, головка касалась язычка и миндалин, от чего рвотные позывы становились иной раз даже громче, чем сама похоть. Осаму мычал от темпа и вибрация от его мычания передавалась органу, даря Федору ещё больше удовольствия. Но Дадзай смотрел куда-то в сторону, все никак не найдя места для своего взгляда, что очень раздосадывало Достоевского. И он своим нежным, бархатным голосом, напоминающий кота или коварного змея, произнес на полутоне: 

— Осаму, смотри на меня… смотри только на меня... — Фёдор огладил волосы, а после, спустившись, и щеку своей рукой. И Дадзай поднял свой взгляд на него. Было ужасно стыдно от этого, стыдно смотреть в глаза тому, чей член сейчас находится в твоем рту, ужасно стыдно и раскрепощенно чувствовал тот себя, но вместе с тем и желание не останавливаться билось в ритм сердцу. От рвотных позывов на глазах уже блестели слезы, было трудно удерживать взгляд при этом, но гению, которому подвластна любые математическая задача и расследование убийства, это не было помехой. Но тут Достоевский просунул один палец свободной руки с поводком между кожей и ошейником, от чего Осаму стало трудно дышать. Ещё немного такого положения с продолжающимися толчками в его рот и Дадзай заскулил, пытаясь тщетно вырваться из хватки, обеими руками толкаясь в бедра Федора. Но… все же было в этом нечто приятное. 

Лицо Федора было довольным, до ужаса милым в своем пунцовом румянце, и Дадзаю показалось, что именно такая отдача его вполне устраивает. Брюнет, наконец, убрал палец между кожей и ошейником, давая Осаму передышку, но о ней не было и речи, пока его собственный член ныл в штанах. Парень, подняв руку с колени Достоевского, которая все еще частично была покрыта сладким кремом, стал опускать ее ниже, не спеша, словно боясь быть замеченным и не зазря. Фёдор быстро перехватил её и удержал возле себя. В глазах его прямо читалось, что тот хочет абсолютно все его внимание сейчас.

— Я не разрешал тебе прикасаться к себе, ‘Саму. — Властно произнес тот. И как же Дадзай не любил этот тон, ощущая себя маленьким мальчиком, которого поучают. Это властолюбие Достоевского сводило с ума своей бесподобностью в проявлении… Он никогда этого не признает, ни в жизни.

Достоевский все ускорял и ускорял темп, Осаму давился быстротой и размерами органа от возбуждения, хныкал от собственного и подрагивал на особо глубоких моментах. Уже чувствуя, что Фёдор скоро закончит, он старался вырваться из крепкой хватки ладони его возлюбленного, но она была сильнее: то ли от разврата, то ли от того, в каком слабом положении находился он сам. Пара толчков внутрь рта Осаму и Достоевский напрягся полностью, остановив напор своей руки, излился прямо шатену в рот. Парень ощущая последние сокращения полового органа, тут же оторвался от члена Федора, продолжая все так же смотреть на него своими глазенками в слезах от рвотного рефлекса. Достоевский выглядел изрядно вымотанным после такого, но вдруг он схватил Дадзая за подбородок, подняв его голову и посмотрев прямо на него, сказал: 

— Глотай. — Несмотря на свою усталость, сейчас Фёдор выглядел уж слишком пугающе-настойчивым со своими пронизывающими глазами, и волей не волей, а Дадзай все же проглотил слабо-сладковатое белое выделение его органа. 

— Умница. — Лишь сказал тот, выдыхая и улыбаясь, а после запрокинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. А Осаму все сидел на полу, смотрел на него и чувствовал, как в животе что-то шевельнулось от этой похвалы… Фёдор определенно точно знает его фетиши. И это его слово было не просто тыком в небо или большой удачей, он намеренно так сказал, зная слабость Дадзая. От этого ненависть и любовь в парне заполыхали в консонансе где-то там внутри, где должна быть его душа. 

Все же, он поднялся, облокотившись руками на диван по обе стороны от сидящего и поцеловал того в губы. Достоевский открыл глаза. 

Бенто-тортик все продолжал лежать на столе, тронутый только похотливым и изворотливым пальцем Дадзая. 

— С днем рождения, Фёдор Достоевский.