I’m still waiting for you

Они засыпают в обнимку, даря друг другу тепло перед тяжёлым днём. Несмотря на всё беспокойство, бушующее внутри, Нил спит спокойно и крепко. Но просыпаться в постели, где вторая половина уже остыла и пустует — непривычно. Хотя он понимает: к этому тоже нужно привыкнуть. Нужно научиться принимать, что такое теперь возможно.

Он занимается почти рутинными делами: принимает душ, готовит завтрак, выкуривает сигарету. Приводит в порядок кухню и спальню — меняет постельное бельё, разбирает оставшиеся коробки с мелочами, выносит их в коридор, надеясь выбросить чуть позже.

Наверное, Говард был прав — ему действительно стоит попробовать снова сесть в седло. Он держится уверенно, насколько позволяет ситуация и растущее доверие к кобыле. Переодевшись в тренировочные джинсы и достав с полки кеды, Нил направляется к конюшне, где всё происходит почти как на заезженной пластинке.

Нил тщательно чистит Дейзи, ощущая под ладонями тепло её шерсти и знакомый запах конюшни. Каждое движение было аккуратным, почти бережным — словно он говорил с ней без слов. Седло ложится на спину кобылы идеально. Поднявшись в стремена и взяв поводья, Нил чувствует, как Дейзи реагирует на каждое его движение — мягко и внимательно. Она будто понимает, что от неё хотят.

На плацу вокруг было несколько всадников и тренер, но это не мешало. Дейзи казалась более сосредоточенной и вовлечённой, и Нил мог сосредоточиться на работе: переходы из шага в рысь и обратно, плавные вольты, подбор задних ног, несколько уверенных подъёмов в галоп.

В каждом движении он ощущал, как между ними растёт взаимное доверие — тонкая нить, что связывает всадника и лошадь. Особенно запомнился момент, когда Дейзи подхватывала галоп — свободный и мощный — и ветер нежно играл в волосы Нила, наполняя его ощущением лёгкости и единства.

Он подумал, что классическая амуниция — удобнее и привычнее — возможно, стоит к ней присмотреться, чтобы сделать тренировку ещё более комфортной и привычной для него самого.

Но вечером — ни в шесть, ни в десять часов — Дей так и не появился на пороге. Нил старался гнать от себя тревожные мысли весь день, но теперь уже не мог. Даже сообщения, отправленные несколько часов назад, остались непрочитанными и без ответа.

Этой ночью он спал плохо.

Прошло несколько дней. Поначалу Нил пытался вести себя как обычно — уговаривал себя, что Дей просто не может выйти на связь. Так уже бывало. Но с каждым часом, с каждым утром, когда он просыпался в той же одинокой постели, тревога росла и будто прилипала изнутри, становясь частью его дыхания.

Он пытался себя занять — сесть за ноутбук, разобраться с документами, убраться в доме, даже продолжил тренировки с Дейзи. Но мысли не отпускали. Всё валилось из рук. Он не мог сосредоточиться. Его как будто сжимало изнутри — в груди жгло, руки дрожали, и даже любимый кофе больше не приносил утешения. Сахар казался слишком сладким, а утренний воздух — слишком резким.

На пятый день это стало чем-то большим, чем просто тревожность. Липкий, вязкий страх поселился в теле, осел в желудке и жёг изнутри, словно вся суть Нила теперь заключалась лишь в этом — ждать, гадать, волноваться. Каждый звук за окном заставлял его оборачиваться. Каждый новый день — сомневаться, не стоит ли уже поехать к Габби или Флоренсу. Или куда угодно, лишь бы узнать хоть что-то.

Он больше не писал. Не звонил. Телефон молчал, и это молчание било по ушам громче любого рёва. Его дом, недавно наполненный голосами и смехом, теперь казался глухим и слишком тихим.

Поздним вечером Нил стоял на кухне. Мыть посуду — мелкое, механическое занятие — стало почти ритуалом. Оно не спасало, но хотя бы не давало сойти с ума. Тёплая вода, мягкий гель, стекло, металл — всё это проходило через руки, одно за другим, пока не стало привычным шумом в тишине.

Он как раз споласкивал последнюю тарелку, когда услышал хлопок входной двери.

Тело среагировало быстрее, чем он успел подумать: сердце ухнуло вниз, а тарелка в руке чуть не выскользнула. Нил едва удержал её, задев край раковины. Звук хрупкого фарфора на секунду заглушил все мысли. Он замер, затаил дыхание. Послышались шаги.

Шаги. Родные. Знакомые.

Он вытирает руки, бросив полотенце на стол, и почти бежит в коридор, замирая в дверном проёме.

Внутри дома стоит Дей.

Усталый, измученный. Кожа бледнее обычного, губы чуть потрескались, волосы в беспорядке, а одежда пахнет дымом и дорогой. Но он здесь. Он стоит, опустив взгляд, будто боится встретиться с глазами того, кто так долго ждал.

Нил не говорит ни слова. Он должен был радоваться: спустя столько дней перед ним стоял живой, пусть и изрядно потрёпанный, любимый человек. И он действительно был рад — вот только не знал, как совладать со всеми эмоциями, бушующими внутри. Они сплелись в неприятный, липкий кокон. Вместо того чтобы броситься в объятия, он резко хватает его за плечи и хмурит брови.

— Деймонд, ты охерел?! — голос дрожит, а полное имя, сорвавшееся с губ, будто режет слух. — Пять суток, блять! Я с ума тут сходил! Я думал… я вообще не знал, что думать! Чёрт, Дей… — голос срывается на хрип. — Ты хотя бы понимаешь, каково это — просыпаться и не знать, жив ты или нет?! Ни одной грёбаной весточки, ни слова!

Он вжимается в него всем телом, сжимая крепко, почти до боли. В голосе уже не только злость, но и страх, облегчение, обида, любовь — всё сплелось в один тугой узел, что душил его всё это время.