I’m free. Fuck you

Что-то привело меня в кофейню, некая тайна, зов.

Шумный проулок в одном из токийских районов, куда стекаются те, кому не терпится на ночь сбежать от жизни, которую не выбирал, но которой приходится жить.

И причём тут Токио, который любит забирать души?

Попал я сюда из-за череды случайностей. В жизни мало что зависит от провидения – бытие куда развязнее. Да и время представляется линейным только очень непритязательному, ленивому взгляду. Будущее и прошлое – точки на карте, траектории завихрений. Именно в Токио до меня дошло: прежние физические константы материального мира давно утратили абсолютную ценность. Значимо лишь то, что постоянно меняет своё значение. Взять ту же «личность». На Востоке выращенный западноевропейской культурой социальный конструкт разбивается на тысячи осколков, и каждый осколок уже целое, и Я – не репрезентант Эго – Эго вообще не существует. Все живые формы – силуэты единого потока, а сознание только эхо космической игры, что особенно чувствуется в тот самый момент, когда напиваешься в хлам, забывая адрес съёмной квартиры, и чтобы протрезветь, стоишь битый час под фонарём и всё же, обессилев, засыпаешь на лавке рядом со станцией, пока гудок первого поезда не расколет пустотелый сон. Тогда понимаешь, что такое сущее и почему люди возводят ему идолы, которые всё равно будут разгромлены (на заметку: идолы составляют разгром).

С трудом, сквозь слёзы осознаёшь: твоё тело здесь, на промозглой седушке, и странный мотив проигрывается в мыслях, как если бы ты смотрел старый фильм. В одном из кадров видишь себя, но не узнаёшь сразу – долго всматриваешься, преодолевая звенящую боль в затылке; память не подводит: это твоя собственная персона – в лучшей версии тебя. Тогда-то наступает разочарование, чистое и безоблачное; ум чист и прозрачен, а ты, как труп на дне колодца, сверкаешь из тьмы опустошённым взглядом.

На ломаном японском, через шум голосов, заказываю латте. Вкус дерьмовый, но в такой обстановке в самый раз.

В кофейне было не тише, чем в пабе или баре. И так же мало места: люди слиплись в однородную массу, заполнив зал. Не важно, кто с кем говорит и слушает ли вообще: при исключительном избытке голосов и тел коммуникация выходит за пределы речи, обретая независимость от субъекта. Она становится звуком, шире – звучанием, бесплотным процессом, в котором люди вслепую переживают сотни похмелий, тысячи безрадостных пробуждений и сотни тысяч расставаний; утренние сумерки, как бы одно утро ни отличалось от другого, исчерпываются в едином образе идеального утра – столь же идеального, сколь и печального, потому что любое совершенство – знак утраты и горя. И я беру себе кофе – в Японии не умеют готовить хороший кофе; выходит либо слишком горько, либо, наоборот, вкус молотых зёрен едва угадывается, короче, не кофе, а дрянь, однако нечто, что привело меня сюда, заставило ещё и заказать кофе. Внутри душно. В проулке не лучше; посетители выходят сюда покурить, и в узком и длинном пространстве, втиснутом между офисами и железной дорогой, дым стоит коромыслом, нечем дышать – дурман застилает и внутренний, и внешний взоры, что перестаёшь обращать внимание на японский язык – тарабарщина и есть тарабарщина.

Узкий переулок залит красным, фиолетовым, зелёными тонами. И сами цвета образуют собой объектный мир, порывая с тем, чтобы служить предикатами вещей. Моросит. Капли поблескивают в сизой поволоке. Сигареты в Японии такие же поганые, как и кофе. Но курить я всё равно не бросил.

Если не собираешься пить, зачем приходить сюда? В толпе пьяных лиц, горячих и красных, чувствуешь себя не в своей тарелке: мало того, что трезвый, так ещё иностранец, однако тем интереснее наблюдать за развитием сюжета; зрительское место прямо посреди сцены – я в самой гуще токийского разгула, огороженный от него непроницаемой плёнкой. Смешно наблюдать за тем, как пьют японцы: они не пьянеют, как пьянеют европейцы, но стремительно уходят в забытье. И дело не только в генах. В том ритме, в котором живут в Японии, не удивительно, что выпивка стала самым доступным способом сойти в безмятежное пространство между сном и смертью. Для японца поход в бар не развлечение, не весёлая прогулка, скорее, это бета-версия смерти; они даже дебошей не устраивают. Главное, обесточить тело, чтобы с ним отключился и разум – на какое-то время…

Нет, японцы не умеют пить, а умели бы, всё равно безрассудно упивались вусмерть: постепенно пьянеть и ловить себя на волнах пунктирного отрыва от реальность – слишком большая роскошь для города, который давно уже обитает за пределами времени и поедает души. Потому многих поражает то, как я умудряюсь столько пить, оставаясь в приблизительно ясном рассудке. Тут биология смыкается с культурой. Традиции опережают физиологию; материя и дух взаимно обусловливают друг друга. Европейцам нравится пить, и пить медленно, потому что они ищут нечто срединное, где разум и жив и мёртв, что, по большому счёту, происходит из картезианской философии, из канонизации cogito и из становления Субъекта. Переносимость алкоголя – результат глобальной революции в сознании, спровоцировавшей раскол между познающим и познаваемым. У японцев нет этой жилки, этого слепого пятна.

Очередной пролог (издёвка над идеей новизны) – холодное утро, пустая, точно колокол, голова; ещё мгновение – раздаётся бой, и мир содрогнётся от звона, которого никто не услышит – Токио хорошо приспособлен и к землетрясениям, и к бодуну. Японцы не умеют наслаждаться; они предпочитают ясный, односложный результат размеренному и противоречивому в себе эффекту.

На стене среди теней я увидел надпись. В мельтешении огней краска казалась смолянисто-чёрной.

I’m free.

Fuck you.

Обращено ни к кому и в никуда. Видимо, оставил какой-то пьянчуга: после треклятой работы, накачавшись водкой и колой, чтобы распотрошить кишечник, бедолага вспомнил какую-то популярную песню, в которой, как и во всём популярном, тиражируются темы место, юношеской обиды и нетерпимости, и оставил это послание как укор богу/судьбе/случаю/жизни/мирозданию. Протест ценен сам по себе; спроси тех, кто подорвал башни – сначала в фильме, потом в жизни (так ведь?) Всё обратимо и неопределённо в современном мире. Здесь в Токио. Всё не является тем, чем является. Только алкоголь даёт свободу – это возможность не выбирать. Это великое разочарование, великое счастье. Когда просыпаешься с гудящей башкой на станции Синдзюку. Хмурое небо. Не помнишь ни адреса, ни как тебя зовут. Только протест индивидуален. Он не отстаивает чьих-то прав, не защищает, ни нападает. Он есть. Бытие бунтует.