Иллюстратор. Глава 31.

Глава 31. Последняя иллюстрация

– Камаэль! – первое, что услышал я, придя в себя.

– Вера… – улыбнулся я в ответ, заключая девушку в объятия с освободившимся от тяжелого груза сердцем.

Ее прикосновения, тепло ее дыхания прогоняли последние сомнения, в руках Веры я становился сильнее, увереннее, чем когда-либо, и острой болью отзывалось в сердце сознание того, что я должен ее отпустить.

– Несчастный! – Крик разъяренной Обезьяны разнесся по поляне. – Ты предал все, чему служил, для чего был создан! Вглядись в огонь! Знай – в нем догорают остатки твоей души! Свою небесную природу ты обратил в тлеющий пепел! Огонь стихает, пепел разлетается по ветру, оставляя лишь обреченную на вечные страдания тень.

Я не стал спорить, тем более что Мудрец не был далек от истины. Лишь крепче сжал руку Веры, зная, что вскоре мы расстанемся навсегда. Но внезапная боль заставила меня разжать руку. Поднеся ладонь к глазам, в нескольких местах я разглядел точечные раны, из которых текла кровь. Затем я увидел Веру и непередаваемый ужас в ее глазах. Она отказывалась верить в то, что с ней происходило: на загрубевших в считаные секунды кончиках пальцев выросли острые вороньи когти, загибающиеся книзу (они-то и оцарапали меня), кожа на ладонях покрылась трещинами, тотчас зарубцевалась и сморщилась, пульсирующая боль сжимала и колола виски.

– Мои ноги! Я не чувствую ног! – испуганно закричала девушка и повалилась на землю.

Она лежала на мокрой от росы траве и цепляясь за нее непослушными когтистыми лапами в бесплодных усилиях подняться. Я опустился рядом с ней на колени, прижал ее к себе, неустанно повторяя ее имя, не позволяя ей забыться, не позволяя уйти.

Марк, Деван и Аггей склонились над ней. Остальные члены Общины толпились вокруг, наблюдая за происходящим и молча ожидая приближения конца, не будучи в силах что-либо изменить. Кто-то время от времени с надеждой поглядывал на Мудреца, но тот, закрыв глаза, забытым идолом неподвижно восседал на своем золотом постаменте, безучастный к происходящему.

Я, однако, знал, чьих это рук дело, и должен был все изменить. Поручив Веру Марку, я направился к Аурелие, в одиночестве стоявшей у костра. Торжествующая (определенно, я не ошибся!) улыбка сияла на ее лице.

– Фляжка с водой! – закричал я. – Ты…

В приступе неожиданной для самого себя ожесточенной ярости я стиснул пальцами ее тонкую шею, но торжествующая улыбка так и не исчезла с ее лица .

– Так ты ничего не добьешься! – сдавленно процедила она.

– Как низко пали ангелы! – просочился сквозь пульсирующие от гнева виски голос пробудившегося Мудреца, но мне было все равно, что он скажет.

Колени Аурелие подогнулись, и она повалилась на землю, силясь разжать мои пальцы. На белках ее глаз проступили красные прожилки. Кто-то попытался остановить меня, но, натолкнувшись на мой горящий ненавистью взгляд яростного безумия, неосторожное слово, готовое сорваться с языка сочувствующего, так и застыло на его устах, руки заступника Королевы опустились, ни словом, ни делом охотников препятствовать не нашлось.

– Верни мне Веру, слышишь! И я сохраню тебе жизнь! – кричал я, прижимая упавшую Аурелие к земле.

– Ты не оставил мне выбора, – хрипло произнесла она. – Как бы еще ты согласился сделать то, что я тебя попрошу?! Я давно решила, что лучше быть Королевой теней, чем слугой света. Раскройся цветок – мне не было бы места в вашем новом мире. Места, достойного меня, – вот что я имею в виду. Сомневаюсь, чтобы избранные Мудрецом возвели меня на престол, а другого мне не надо. Но теперь… Теперь я тем более не останусь коротать безрадостные дни с этим сбродом бездушных призраков, обозленных на меня!

Не успела она договорить, как пронзительный стон, от которого вмиг похолодело сердце, заставил обернуться, оставив Аурелие со всеми ее недосказанными мыслями. Там, в высокой траве, обрамленной плотным кругом искренне сочувствующих (ибо все здесь были бесконечно добры), но беспомощных перед силами природы и древней магии людей, неописуемые страдания неуклонно поглощали человеческое естество Веры. Ее размякшие кости смещались, мышцы растягивались в одних местах, рискуя порвать сухожилия, и сокращались в других, вся ее плоть превратилась в одно сплошное вместилище невыносимого страдания и адской боли. Черты лица вытянулись, сделав его неузнаваемым. Голова ее безвольно лежала на коленях Марка, который гладил ее по слипшимся мокрым волосам, в бессилии шепча не то молитвы, не то заклинания. Он поднял голову и взглянул на меня, но не с ненавистью, как обычно, а с надеждой. Я подошел, присел на корточки и окликнул любимую по имени.

– Не уходи, Вера! Останься со мной! Останься с нами! – повторял я снова и снова, надеясь донести звук ее имени до воспаленного разума, готового в любой момент перейти границы безумия.

В глазах, подернутых темной пеленой, не узнаваемых более, на мгновение сверкнула зеленая искорка. Где-то там, далеко в глубинах животного разума, еще жила моя Вера, но каждая следующая секунда приближала ее конец.

– У вас мало времени, – словно озвучив мои мысли, произнесла Аурелие; она вернулась на прежнее место у костра, успев поправить сбившуюся прическу.

Я тщетно старался отыскать в ее глазах хоть толику сочувствия, хоть крупицу раскаяния. Напрасно – человеческое тепло в ней давно погибло под мерзлыми пластами векового льда.

– Что я должен делать? – спросил я.

– Дать мне шанс, Камаэль. Еще один шанс в еще одном мире. Видишь, я прошу не так много. Ты – Иллюстратор, тебе повинуется Кисть. Повтори свой рисунок! Скопируй мир для меня в последний раз и открой проход! Я уйду и не вернусь более. Взамен я дам Вере антидот. Процесс обращения можно остановить, по крайней мере, пока можно. Но действовать надо быстро! – Она раскрыла привязанный к ее поясу кожаный кошель, откуда выглядывали разноцветные крышки пузырьков.

Не успел я переварить услышанное, как к Аурелие шагнул Марк, и она, изрыгая проклятия, вновь оказалась на земле. В необузданной ярости Марк сорвал с ее пояса кошель и повернулся ко мне:

– Я закончу начатое тобой, Камаэль. Антидот мы возьмем и сами, моя рука не дрогнет!

По поляне разнесся хрипловатый хохот Аурелие:

– Ты утратил рассудок еще раньше своей подруги, которая вот-вот превратится в гадкую каркающую, не способную летать ворону!

Я дотронулся до плеча Марка и мягко произнес:

 – Отойди. Только она знает, какой из этих пузырьков – спасение, а какой – смерть. – Потом протянул руку Аурелие, помогая подняться. – Я согласен, – сказал я.

Марк, грубо выругавшись, вернулся к Вере, которая точно угасла под гнетом боли и стенаний.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнула Аурелие, стряхивая с черного платья налипшие комья грязи.

Я посмотрел на Кьяру – она сидела у моих ног. Слезы на ее глазах тронули меня, в который раз напомнив, как опрометчиво я поступил, вызвав к жизни это невинное существо, вынужденное делить со мной невыносимо горькие моменты.

Я глубоко вздохнул. Золотая кисть блеснула в руке, и в туманной дымке приближавшегося рассвета возник мерцающий экран. Поселенцы с трепетом взирали на диво дивное, становясь невольными свидетелями таинства сотворения иного мира – чуда, как это казалось со стороны. Но на самом деле это была иллюстрация придуманного кем-то давным-давно. Не кем-то – Создателем, а я лишь повторял очертания.

Небрежными мазками я нарисовал голубое безоблачное небо, еще пара штрихов, и появились горы из белого камня, затем покрытые вереском холмы, густые дебри лесов и тьма бездонных озер. Забыв обо всем, отрешенный от окружающей действительности, исполненный вдохновения в потоке силы, обласканный ее волнами, наслаждаясь ею, я творил…

Но внезапно я ощутил помехи: что-то вкрадывалось извне, внося в картину иные ракурсы. Когда я писал блики солнца на глади реки, мне почудился отблеск света, но не оставленной моей Кистью, а идущего под иным углом из иного, неведомого мне источника, похожего на отражение моего собственного. Я пристальнее вгляделся в картину, потом оглянулся и понял, что свет этот идет от костра, который, казалось, уже догорал, но отчего-то бледно-желтые язычки пламени стали приобретать красноватые оттенки, набирающие силу. Оторвавшись от картины, я подошел ближе… И замер. Сквозь поднимавшийся от костра дымок, среди тлеющих углей со жгуче ослепляющим красноватым сиянием медленно, один за другим, раскрывались лепестки неопалимого цветка. Непостижимо, невероятно, но это был он – последний лотос – несокрушимое орудие убивающего света!

– Воистину, солнце не боится огня! – изрек Мудрец, скаля обезьяньи зубы в ухмылке. – Вот оно, волшебное творение Создателя!

Поселенцы в испуге смотрели на меня, они не понимали, что цветок не подвластен моей воле и раскрывается сам по себе, распространяя вокруг слепящий свет и невыносимый жар. Началась паника: кто-то взывал к Мудрецу, чтобы тот поскорее открыл проход, кто-то, наоборот, в сердцах проклинал его, меня, а заодно и весь этот мир. Мудрец торжествовал, Аурелие с тоской всматривалась в неоконченную картину, словно искала путь в сотворенный для нее мир; понимая, что этот мир не завершен, она бросала на меня призывные взгляды. В суматохе я потерял Веру из виду.

Признаться, первой моей мыслью было бежать прочь, как можно дальше от цветка, не дать ему полностью раскрыть лепестки, сжигая дотла все живое.

Но нет, не ко мне протягивал из огня свои лепестки красный лотос, вовсе не мне он раскрывал свои обжигающие объятия. Внезапно наступила тишина, и я увидел, как сквозь расступившуюся толпу к костру медленным шагом направляется Вера. Не каркающая черная птица, а прежняя Вера, только очень бледная и отрешенная.

Настораживающим нездоровым блеском в ее глазах сияли изумруды, когда она твердой, решительной походкой, точно во власти неведомой силы, шла вперёд, немигающим взором буравя немеркнущий цветок. 

Подойдя к костру, она схватила цветок за стебель, сорвала и поднесла к груди. Лепестки трепетали в такт ее дыханию, и два из них тут же раскрылись, выпустив тонкую полоску ярчайшего света. Вера наклонила стебель книзу, и луч слепящим отблеском будто ножом рассек землю, оставив узкий разлом и запах горелых трав.

Люди с криком попятились. За спиной Веры остались стоять я и Марк.

Оторвав взгляд от цветка, девушка подняла голову и посмотрела на постамент, где елозила, не имея возможности убежать, Золотая Обезьяна. Не говоря ни слова, Вера начала поднимать руку с цветком, и чем выше поднималась рука, тем уже становились зрачки идола.

– Не смей! – только и успела выкрикнуть Обезьяна.

Но Веру было не остановить. Да никто и не пытался. В своей непоколебимой решимости она была завораживающе прекрасна, словно всем нам во плоти явилась богиня справедливости и возмездия.

Тонкий луч, идущий от цветка, осветил Обезьяну во всем ее неприглядном уродстве. Под властью обжигающего света, под душераздирающий визг золотая плоть стала чернеть, пока не превратилась в безобразную обугленную головешку, а та быстро рассыпалась в прах вместе с неотделимым постаментом, оставив на его месте груду угольной пыли.

Членов Общины охватил ужас – вероятно, они думали, что Вера, так и не ставшая птицей, овладела источником силы и обезумела, раз расправилась с Мудрецом. Только я и Аурелие поняли, что происходит. И более того, я чувствовал каждой клеткой, как покидают меня силы, доподлинно зная, к кому уходят они. Вера не была безумна, она победила животное начало внутри себя и делала то, что должно. Она возвращала аниму.

– Как неожиданно и страшно увенчался успехом мой эксперимент... – произнесла Аурелие, не отрываясь от, казалось, целиком поглотившей ее внимание неоконченной картины, – но кто теперь откроет проход?

Вопрос, адресованный мне, остался без ответа. В тот момент я мог думать только о Вере, и я бросился к ней. В моих объятиях девушка вышла из оцепенения. Она по-прежнему держала цветок у груди. Между нами огненным светом алел последний лотос, отбрасывая лучи яркого пламени вверх, кромсая небеса, огнем выжигая вековую серость, чтобы на облачный пьедестал в незапятнанной чистоте возвести лазоревое небо. 

Цветок не причинял мне боли, лишь легким покалыванием в груди отзывалось его присутствие. Силы стремительно покидали меня, как вода из прохудившегося корыта, но меня это не тревожило – я всего лишь избавлялся от обузы. Тревожило другое – время, оно утекало, как песок сквозь пальцы, а я еще так много должен был сказать.

Вера поймала мой взгляд, и слова, так и не слетевшие с уст, заменил долгий и бесконечно нежный поцелуй, говорящий куда красноречивее слов обо всем невысказанном и в последний раз.

– Ты можешь сдержать лотос, хоть ненадолго? – спросил я.

– Совсем на чуть-чуть, если постараюсь, – откликнулась девушка, нехотя освобождаясь из моих объятий.

– Соберитесь все у картины! Я открою проход, – обратился я к людям. – Только скорее! Мои силы на исходе! 

Второй раз повторять не пришлось – все дружно сгрудились у экрана, потеснив одинокую Королеву.

– Вы ненадолго скроетесь в мире теней, чтобы вернуться в мир света, – продолжал я. – Но я не могу впустить в новый мир химеру, как я сделал однажды, по крайней мере, не явив ее в подлинном обличье.

С этими словами я впился взглядом в Аурелие, которая, будто желая защититься, подняла руку, обнажив печать демона – красный череп с кровоточащими глазницами.

– Ты, помнится, мечтала, чтобы люди взглянули на себя при ярком свете солнца? – обратился я к ней, подходя все ближе и ближе. – Тогда для начала взгляни на свою суть!

Невесомая Кисть потяжелела в моей руке, но все же я смог поднять ее и направить на Аурелие. Гримаса ужаса исказила красивое лицо, которое в один момент покрылось толстой ледяной коркой, пальцы потянулись к щекам, стараясь оторвать ледяную коросту, но руки, до того белые и нежные, вдруг загрубели и сморщилась, льдинки на лице потрескались сами собой, и сквозь них постепенно начал проступать изборожденный глубокими морщинами лик столетней старухи. Королева сгорбилась и потеряла в росте, ее горло, превозмогая немощь, выдавливало старческий усталый хрип – отголосок непроизнесенных проклятий.

Люди взирали на странное перевоплощение с отвращением и страхом.

– Довольно! – послышался из палатки сдавленный голос раненого Ланселя Грэкха. – Довольно сеять морок и страдания!

– Это не морок и не выдумка, не мираж. Это всего лишь иллюстрация, вынесенная на свет истина, жестокая и непреложная, и она станет последней, — ответил я, выронив из рук Кисть.

– Кто-нибудь, подведите рыцаря к картине! – воскликнула Вера.

Марк подошел к Грэкху, и тот, опираясь на могучее плечо, проковылял к своей Королеве, которая тихо постанывала, закрывая ладонями морщинистое лицо.

– Я не оставлю тебя и такой, – произнес Грэкх, и с нежностью погладил ее сморщенную руку.

По щеке Королевы скатилась усталая слеза, и я задумался о том, есть ли будущее у такой беззаветной любви и насколько велики ее границы, наступит ли когда-нибудь конец этим чувствам, и искренне надеялся, что все будет хорошо, во всяком случае, не так, как у нас с Аурелие.

Но песок времени безжалостно утекал, не позволяя предаваться размышлениям, и я вновь встал рядом с Верой. Пристально глядя ей в глаза, я произнес:

– Пора!

– Пора, – ответила Вера, не осознавая смысла произнесенного.

– Прощай, – прошептал я.

– Как? – вдруг опомнилась Вера. – Ты не пойдешь с нами? Разве ты не собираешься открыть проход, а затем шагнуть в него сам, как ты сделал раньше?

– Не получится, Вера. Мне нельзя. В мире света нет места ангелам с потерянными крыльями. Человеческие испытания губительны для тех, кто рожден парить в небе. Силы, питавшие мое существо, на исходе, и этот процесс необратим. Я исчерпал лимит терпения Создателя, и мое земное существование неумолимо приближается к концу, неизбежному так или иначе.

– Но тебе не обязательно быть ангелом. Ты можешь просто остаться со мной… как обычный человек. – Глаза Веры наполнились слезами.

Кьяра подошла к ней и уткнулась мордочкой в колени.

Я держал Веру за руку, сердце отчаянно колотилось в груди, и я как мог сдерживал его порывы. Спокойно, словно терпеливый учитель, я старался донести до нее суть всего, что со мной произошло в этом мире, стоящим на пороге исчезновения, уместить в паре фраз то, что было не вполне понятно мне самому:

– Я Иллюстратор… Этот мир, каким ты его знаешь, творение моей Кисти, но меня самого быть здесь не должно. Я – лишняя деталь в мозаике, чужая, бесполезная, вносящая дисгармонию деталь. Поиск своего места в чужом мире – всегда утомительное занятие. Он при любых условиях всегда остается чужим, даже для своего создателя... Особенно для него! В этом мире свои герои и свои злодеи – все места заняты. Мы те, кто мы есть, Вера. Или кем становимся, следуя своей изначальной сути. 

– Значит, ты вернешься на небо? – не отпуская моих ладоней, спросила Вера. 

– Не знаю, – с грустью произнес я. – Я допишу картину, открою проход, а дальше... кто знает...

– Почему ты не сможешь шагнуть следом?

– Для этого мне придется нарисовать себя. Но как я успел убедиться, нельзя, нарисовав себя, не потерять Кисть. Это – последняя иллюстрация, я знаю. А Кисть вам понадобится на той стороне, чтобы вернуться.

– Но остаться – все равно что погибнуть. Не ты ли говорил, что тебе не суждено умереть в этом мире? Создатель не даст погибнуть своему Иллюстратору!

– Пока не найдет другого.

Вера окинула меня вопросительным взглядом.

– Ты, Вера, и есть следующий Иллюстратор, – ответил я, освобождая ладони.

– Но... Я не могу... не хочу... не сумею... так не правильно...

Несвязное бормотание девушки прервала вспышка света, расколовшая надвое небесный свод. Лазоревая трещина стала быстро увеличиваться в размерах, и вот уже она заполонила полнеба слепящим лучами убийственного света, идущего от лотоса, точно от огненного столпа. Люди по-прежнему стояли у экрана в ожидании скорого конца затасканного, погрязшего в грехах и страданиях мира. В ожидании нового мира, который создавать им самим.

– Пора! – крикнул я Вере. – Будь рядом, я должен передать тебе Кисть.

Присутствие Веры вселило в меня новые силы, и я смог в последний (теперь уже наверняка) раз поднять Кисть; я подошел к неоконченному полотну, мерцающему в воздухе, и, к облегчению уже было отчаявшихся людей, принялся выводить контуры человеческих фигур на фоне предрассветного осеннего леса среди напоенных утренней росой трав. Тех, кто стоял по эту сторону, становилось все меньше.

Последней я изобразил Веру, она стояла на опушке леса в светлом платье с короткими рукавами, сжимая а руке золотистую Кисть, – такой я запечатлел ее на холсте, и этот образ навсегда запечатлела моя память.

– Вот и все, – обратился я к ней, когда мы, если не считать Кьяру, остались на поляне одни, а огненный столп с трудом сдерживаемого солнца продолжал разрывать небеса.

Потом снова поднял ставшую безмерно тяжелой Кисть, чтобы сделать пару финальных штрихов, и вложил ее в руку Веры. Золотистые ворсинки сбросили капли-блестки, и те, подхваченные ветерком, мерцающей лентой обвили ее талию. 

– Видишь, – сказал я, – твое нежелание ничего не изменит, все уже решено.

Вера обреченно подняла Кисть, будто лёгкое пёрышко, и, глядя на идущий от цветка огненный столп, произнесла:

– Порочный свет...

– Какой есть. За неимением другого, тебе придется обходиться таким, – сказал я, улыбнувшись. – Прощай!

Ее руки с каждой секундой становились все прозрачнее, а силуэт стремительно терял очертания. Прощальная слезинка скатилась с изумрудных глаз, и я поймал ее на ладонь.

Я до последнего не отпускал Кьяру, которая не могла и помыслить, что мы расстаемся навеки, и беззаботно мурлыкала у моих ног. Мои прощальные слова заставили ее опомниться, ресницы малышки задрожали, в глазах мелькнул режущий сердце, пробирающий насквозь своей наивностью ужас – внезапный, всеобъемлющий, беспредельный. Кьяра выпустила когти, стараясь впиться мне в брюки, но очертание темной ткани стало расплывчатым и неуловимым, как и все, на что мог упасть ее взгляд. Жалобно поскуливая, она исчезла.

– Так суждено, Кьяра, прости! Позаботься о ней, Вера! – только и успел я произнести остатками пропадающего, на этот раз безвозвратно, голоса.

– Прощай! – услышал я из ниоткуда – порыв ветра уносил прочь от сгорающей вселенной обрывки ускользающих слов.

***

Экран погас. Ничто не удерживало более рожденный пробудившимся лотосом искрящийся поток. В распахнутых небесах образовалась воронка слепящего золотого сияния; прорезая туманный свод, оно отразилось от зеркальных льдов в непостижимой высоте, ниспадая ответным светом возрожденного солнца на землю, безжалостно стирая с ее поверхности нагромождение теней прошлого и настоящего – все то, что звалось миром Пангеи.

Поток убийственного света лился с небес, и я знал, что скоро все закончится для меня в этом мире. Но все же я безошибочно различал пульсацию живительного цветка анимы в моей груди. Анима – частица солнца, и она не боится огня, а значит, в сердце единого лотоса найдется место и для моей души. И я смею надеяться, что в ней окажется достаточно силы, которая наделит мое будущее сердце верой и стойкостью. Чтобы в любом из миров я смог пробиться сквозь завесу мрака, сквозь паутину лжи, отчаяния и страха и, отбросив все это как ненужный сор, отыскать дорогу к истинному свету в вышине бескрайних лазоревых небес.

 © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop