Иллюстратор. Глава 30.

Глава 30. Изнанка правды

Отпуская, я больше не боялся потерять ее. Мы и так уже были потеряны друг для друга. Между нами высилась неприступная ледяная преграда, которую не растопить, и пропасть времени, которую не перешагнуть. Мысль о ее исчезновении не порождала ни тревоги, ни страха, и я более не изводил себя сомнениями, вернется она или нет, и, как всегда бывает, когда пылкость чувств сменяется безразличием, а душевное волнение – черствой отстраненностью, тем, чего я страшился в иные времена, она вернулась неожиданно скоро. Вернулась, держа в руках черный цветочный горшок с высокими стенками – тот самый, что я видел на вершине зиккурата.

– Держи его подальше от меня, – предупредил я. – Нельзя допустить, чтобы цветок раскрылся раньше времени.

Аурелие прижала горшок к груди и взмыла в небеса.

– Веди меня в свой Ковчег! – воскликнула она, и ветер понес ее крик к видневшимся вдали горам, разнося эхо по тропам и ущельям, словно сама природа возвещала о неизбежности перемен.

Стояла глубокая ночь, когда мы с Аурелие проникли сквозь полупрозрачную сферу и невидимые двери Ковчега распахнулись для нас. Погруженное во тьму поселение в тусклом свете стальной луны казалось покинутым: в окнах не мерцали лучины, из дымоходов не валил дым, не слышно было даже собачьего лая, а проходя мимо скотного двора, я заметил сквозь распахнутые двери пустые стойла конюшни.

– Они ушли… – оглядываясь, проговорила Аурелие.

– Ковчег готовится отправиться в путь! – сказал я.

Как я и думал, Деван исполнил мою просьбу, а Мудрец на то и был Мудрецом, чтобы понять мой замысел и подготовиться к его завершению.

Как только проселочная дорога осталась позади, мы ступили на лесную тропу темного леса, откуда чуть заметным отсветом поблескивал огонек далекого костра. Из мрака лесной чащи мы вышли на освещенную пламенем поляну, на которой в тесном кругу толпились люди, звери и птицы, все они суетились, не дремля в столь поздний час, в волнении ожидали неведомых перемен. Кьяра, подняв хвост, тут же устремилась к своим старым приятелям – стае разномастных кошек, которые встретили ее одобрительным мяуканьем.

Все внимание сосредоточилось на нас, я кожей ощущал каждый взгляд, и в каждом взгляде невидимыми вибрациями резонировали сомнения и надежды, одобрение и гнев; тяжелыми разрядами молний било нетерпение, сердце холодом пронизывал чужой страх. То же самое должна была ощущать Аурелие, и я сжал в своей ладони ее ледяную руку. Сжал и, не смотря по сторонам, повел ее туда, где за желтыми языками пламени бликами красного золота ослепляюще сиял постамент, к которому неподвижным обелиском была прикована Золотая Обезьяна.

– Фрея! – Со стороны брезентовой палатки, у входа в которую толпилась небольшая группа людей, донесся хриплый стон.

Сталь и уверенность исчезли, но я узнал голос, его невозможно было забыть. Ладонь Аурелие дрогнула в моей руке, и мы обернулись. Лансель Грэкх, а это был он, полулежал на циновке и смотрел на нас затуманенным лихорадкой взором; обрубок искалеченной мною руки был забинтован. Не выпуская цветка из рук, Аурелие направилась к нему; не отставая ни на шаг, я последовал за ней.

Чья-то заботливая рука приложила мокрую ткань ко лбу Грэкха. Конечно же Вера. Кто еще был способен на столь щедрый акт милосердия? Она не просто проявила участие к поверженному, истекающему кровью воину – она уберегла его от гнева обезумевшей толпы, спрятала, вызвалась залечить его раны, позабыв о прошлых бесчинствах и жестокости Главного стража.

– Фрея… – только и мог повторять раненый рыцарь.

– Камаэль, – услышал я голос Веры, от которого вмиг сжалось сердце, – как ты мог так поступить? Зачем ты вернулся? – Глядя на Аурелие, Вера добавила: – Зачем ты вернулся с ней?

Аурелие отвернулась от рыцаря и пронзила ее ледяным взором:

– Вера, маленькая беглянка, рада видеть тебя в добром здравии! – с деланым дружелюбием воскликнула она.

Вера уверенно шагнула вперед. За ее спиной возвышались Марк, Деван и Аггей, застывшие в ожидании грядущей бури.

– Так ты и впрямь Королева Фрея? Я сомневалась… – произнесла Вера, с воскресшей болью прошлых терзаний с трудом сдерживая закипающий внутри нее гнев. – Зачем ты здесь?

– Королеву привел предатель. – Марк выступил вперед, его взор полыхал гневом, правая рука сжимала рукоятку ножа. – Он сорвал весь наш план в угоду собственным интересам. Он теперь Главный страж Пангеи, и если перед нами действительно Королева, то он ее Хранитель, и несложно догадаться, кто вскоре явится сюда. Предполагаю, отряд королевских рыцарей.

Деван положил руку на предплечье Марку и, стараясь сдержать его пыл, произнес:

– Постой, Марк, не горячись! Я своими глазами видел, как Камаэль сорвал с Королевы маску, разоблачив ее. Он уничтожил терафим, лишив ее власти, и Королева отнюдь этому не обрадовалась. Он был и остается на нашей стороне. Я ему верю. И он обещал…

Не успел Деван договорить, как я закончил за него:

– Я обещал достать цветок. Вот он! – Я кивнул, указывая на горшок в руках бывшей Королевы. – Аурелие принесла его, чтобы передать Мудрецу.

После этих слов толпа разделилась: одни со священным благоговением воззрились на цветок с одним раскрытым лепестком, который стал отчетливо виден после того, как Аурелие поставила горшок на землю; другие застыли в недоумении, глядя на Аурелие, которую, казалось, всеобщее внимание только забавляло. Среди вторых была и Вера.

– Аурелие? – упавшим голосом спросила она. – Та самая, следуя за которой ты пересек границы миров?

– Да, – отрешенно ответил я. – Но я не знал, что в Пангее она уже почти век известна под именем Королева Фрея.

– Но… – запинаясь, молвил Аггей, – она так молода…

– Дети Вечной весны! – послышался голос со стороны золотого постамента, и все обернулись к Мудрецу. – Время обходит их стороной, но лишь до той поры, пока они своими опрометчивыми действиями, а иногда и намеренно не обратят на себя его пристальный взор. И вот тогда время становится их неустанным преследователем, невидимым, но присутствие которого ощущается пробегающими по коже мурашками, холодом в замершем на секунду сердце; его не разглядеть впереди, но, оглянувшись назад, ты замечаешь четкие следы, незаживающими рубцами впечатанные в измученное постоянным присутствием времени сердце, а вместилище памяти на нескончаемой дороге прожитых лет растягивается до неимоверных пределов. Ты ведь успела ощутить этот гнет, не правда ли, Ваше Величество, Королева Фрея, Аурелие, ангел познания из Верхнего мира?

Аурелие стояла, скрестив на груди руки, ногти с силой впивались в кожу на локтях. При взгляде на нее казалось, что тысячи ледяных осколков готовы метнуться из ее очей и насквозь пронзить неподвижную мишень – Мудреца.

– Я добровольно согласилась отдать тебе последний лотос, чтобы вместе со всеми спрятаться, совершить переход, пока этот мир будет гореть огнем. И вместо благодарности вынуждена выслушивать россказни древнего чучела о тяжести прожитых мною лет! Лучше сразу скажи: ты возьмешь меня с собой? Если нет, сделка не состоится.

Она подняла с земли цветочный горшок и прижала его к груди.

– О чем она говорит? – Со всех сторон послышался шепот, который, постепенно усиливаясь, вскоре стал походить все нарастающий на гул пчелиного роя.

– О каком переходе толкует эта ведьма? – озвучил Марк общий вопрос, приблизившись к Мудрецу.

Тот тяжело вздохнул и угрюмо сдвинул брови:

– Каюсь, в известной каждому из вас истории о свете последнего лотоса существует нечто, что я скрывал от вас. В оправдание могу сказать лишь то, что мною двигало исключительно рациональное желание уберечь и спасти. Правда должна была открыться в самый последний момент, когда уже ничего невозможно изменить. И эта правда в том, что, как только свет последнего лотоса разольется повсюду, все то, что вы видите перед собой: люди, звери, птицы, дворцы знати и избы простолюдинов, деревья, кусты, травы, скалистые вершины – весь мир, каким вы привыкли его видеть, перестанет существовать. Ведь мир Пангеи – это тени, которые отступят перед лучами света, канут в небытие, чтобы дать возродиться новому миру в сиянии истинного солнца под белоснежными облаками, бегущими по лазоревому небу. И вы – избранный народ Ковчега — будете теми, кто построит новый мир света на обломках царства теней. А я помогу вам, открыв проход в иной мир, где спрячу вас всех вместе, со зверями и птицами, покуда свет будет вершить здесь свой праведный суд.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием поленьев в костре, лаем собак и мяуканьем кошек в лесных зарослях неподалеку. Каждый силился осмыслить и понять услышанное.

Вера выступила вперед, встав рядом с Марком напротив Мудреца.

– Мы хотели вернуть свет в этот мир, чтобы возродить людские души, а не погубить их, – сказала она. – Ответьте, – девушка повернулась к растерянным поселенцам, – кому-нибудь придется по нраву безоблачный светлый мир, построенный трусами на костях мертвецов? Может быть, им… – она поочередно окинула взглядом нас с Аурелие и Мудреца, – премудрым магам и небожителям, обозревающим землю с недоступных простым смертным вершин мироздания, ничего и не стоит поджечь вселенную-другую, как охапку хвороста, пуская в расход, будто спички, жизни людей. Но я ступаю по земле, мне близки горе и радости каждого человека, я не парю в небесах, отстраненно и свысока взирая на мирскую суету. Мне не нужен свет ради света! И я ухожу, чтобы разделить судьбу народа Пангеи!

– Я иду с тобой! – сказал Марк, протягивая Вере руку.

– Стойте! – прокричал Мудрец.

Вера и Марк, успевшие сделать пару шагов от постамента, обернулись.

– Я не ошибся в вас, и в особенности в тебе, Вера. Вы, и только вы достойны нового мира, а не те ходячие мертвецы, пустоголовое стадо, безвольные и бездушные рабы, которые готовы влачить жалкое существование, освободившись от свергнутого тирана и ожидая следующего. Я предвидел такую реакцию, предвидел ваш отказ, непринятие и потому решил взять всю ответственность на себя. Позже, много позже, вы все поймете, и не исключено, что вы будете столь великодушны, что даже поблагодарите меня.

С этими словами руки Обезьяны принялись выводить в воздухе замысловатые пассы, вслед за которыми пространство от постамента до лесной рощи, где гуляли звери, наполнилось атмосферными вибрациями. Легкий ночной ветерок стих, будто умер, пламя костра перестало распылять по сторонам искры, устремившись ввысь ровным столбом, воздух задрожал, отбивая однообразный гулкий ритм, острой пульсацией отдававший в голову.

Закрыв голову руками, Вера и Марк что есть сил бросились бежать к лесу, многие последовали за ними, но не успели они пересечь рощу, тут, как казалось, сам небосвод с оглушительным грохотом обрушился на землю, прозрачной глухой стеной преградив беглецам путь. Вера, опершись руками о преграду, обратила к небесам затравленный взор. Небо осталось на прежнем месте, но над головой, словно крышка гроба, непреодолимой преградой возвышался безмолвным отражением кромешной мглы полусферический купол, от которого исходил леденящий душу стальной холод.

– Я не позволю вам уйти, не дам вам погибнуть, – хрипло проговорил Мудрец. – Сожалею.

Марк замахнулся и метнул в стену сверкающий кинжал. Сталь лязгнула о сталь, и кинжал со звоном отскочил.

– Бесполезно, – сказала Вера.

– Я должен был попытаться, – ответил Марк.

Из палатки послышался стон рыцаря, о котором все успели позабыть, и Вера поспешила к нему.

– Воды… – шептали пересохшие губы.

Вера отстегнула от ремня, перекинутого через плечо, флягу и поднесла к губам Грэкха.

– Отойди! – Незаметно подошедшая Аурелие наклонилась к страждущему. – Я сама позабочусь о нем, – сказала она, забирая флягу из рук Веры.

Та не возражала, только подозрительно покосилась на Королеву.

По нетронутой увечьем щеке Грэкха при виде склонившейся над ним Фреи потекла слеза; изуродованная глазница на другой стороне некогда красивого лица исторгла мертвую кровь. Грэкх жадно глотал воздух. Прикосновения любимой удвоили его желание жить, и он, превозмогая боль, произнес, с усилием сжав ее ладонь:

– Терафима больше нет, нам теперь не нужно прятаться. – Появившуюся странную гримасу на лице можно было принять за улыбку.

– Прятаться мы точно не будем, – ответила Аурелие, отводя взгляд от раненого, и сосредоточенно завозилась над флягой, которая, по всей видимости, никак не хотела завинчиваться.

Справившись наконец, она вернула флягу Вере и отошла в сторону. Отсветы костра играли на ее плечах, а глаза ее, равнодушные ко всему вокруг, вглядывались в необозримые глубины ее собственных дум, и мне совсем не понравилось то, что я уловил в ее отстраненном взоре, отчего ночь показалась еще темнее.

В попытках разгадать ее игру я не заметил, как Вера подошла сзади и, коснувшись моего локтя, тихо прошептала:

– Ты знал? Мудрец давно открыл тебе свой истинный замысел?

– Да, – ответил я, опустив голову, – и сейчас я сожалею, что не сказал. Вы имели право сделать выбор.

– А вы с Мудрецом лишили нас этого выбора… Прав Марк – ты и в самом деле предатель! – Вера повернулась, собираясь уйти.

– Постой! – Я взял ее под руку и отвел в сторону, туда, где стоял одинокий клен. – Ты тысячу раз права, – начал я, – я действительно зациклился на исполнении своего предназначения, я хотел вернуть свет обоим мирам, я хотел найти Аурелие, которой, как и мне, здесь не место, и конечно же я хотел, чтобы все вернулось на свои места. Я не успел вернуть вам свет, но зато свет успел ослепить меня изнутри, ослепить настолько, что я утратил способность его видеть. Я запутался в оттенках, приняв грозовую тучу в сиянии далекого солнца за первозданную чистоту лазоревого неба. Но эта туча не прольется на землю дождем, гроза не разразится, если я того не пожелаю.

Вера задумалась, взглянув на меня с недоверием и крошечкой прежней надежды:

– А ты пожелаешь?

– Нет, – твердо произнес я, почувствовав в ответ желание верить.

Люди вновь собрались у костра. Всеобщее волнение сменилось обреченностью. Каждый, должно быть, вспомнил, что помимо заботы о высшем благе существуют житейские дела и всем необходимо есть, пить, греться у огня. Кто-то подбрасывал хворост в огонь, в котлах готовили пищу, из деревянных бочек разливали воду и вино, и Вера, сделав пару глотков из фляжки, поспешила присоединиться к остальным.

Наблюдая за воцарившимся спокойствием, Мудрец задремал, опустив веки, замер на своем постаменте, вблизи которого, покинутый и одинокий, за стенами черного ящика ожидал своего часа последний лотос. Я неотрывно смотрел на цветок – этому цветку был нужен я, чтобы раскрыть алые лепестки и воссиять проводником безжалостного солнца, светочем кромешной тьмы. Я не ошибся в определении – таким явился мне этот цветок и такова была истина – изнанка той правды, о которой умолчал Мудрец и которая ускользнула от моего внимания. Но ее невозможно было скрыть от чуткого, самоотверженного, сопереживающего сердца, не допускающего и мысли о возрождении людских душ обагренным кровью светом. Как гнилое семя приносит гнилые плоды, так и возрожденные запятнанным светом порочные души будут строить порочный мир, руководствуясь темным уязвимым разумом; и этот мир, прельщенный золотым сиянием, вновь падет под гнетом всепоглощающей тьмы, и круг замкнется, чтобы повториться вновь. Я всего лишь Иллюстратор и ничего не решаю, слепо воплощая волю Создателя, но мне позволено творить в рамках, границы которых до неприличия размыты, и я творю грубо, недостойно, вопреки начертанному мне предназначению, жертвуя им во имя человека.

Неслышной поступью я подошел к цветку, осторожно протянул к нему руку и с трепещущим сердцем коснулся тонкого салатового стебля, опасаясь, что лепестки начнут, подобно первому, стремительно раскрываться — и случится непоправимое. Но цветок, к счастью, оставался глух к моим вибрациям, и я в стремлении более не искушать судьбу, грубо потянув за стебель, сорвал злополучный цветок.

В ту же секунду оглушительный удар звуковой волны потряс атмосферу, земля задрожала под ногами, и я ощутил себя бегущим по волнам, которые то поднимали меня на гребне, то нещадно скидывали вниз в серую бездну; я с трудом удерживался на ногах. Зрелище вокруг было еще печальнее: магический купол, созданный Обезьяной, разбился вдребезги, и его осколки, подобно снежинкам, взмывали вверх, гонимые пробудившимся ветром, люди лежали не земле, в страхе хватаясь друг за друга, звери в испуге сбились в тесный кружок.

А я продолжал бежать по зыбким волнам, моля Создателя лишь об одном – чтобы костер не погас, и мой призыв был услышан: ветер, прорвавшийся сквозь рухнувший купол, еще сильнее раздул костер, и теперь его искры взметались ввысь торжественным салютом. Моя рука, державшая цветок, озарилась пламенем, сноп выстреливших искр обжег ладонь, и я разжал пальцы. Полыхающее пламя приняло алый лотос в свои объятия, передав его нераскрывшиеся лепестки власти всепоглощающей огненной стихии.

И разом стихло все вокруг: земля остановила бег, ветер, разнесший по свету осколки купола, успокоился, напоминая о себе лишь мерным шелестом в ветвях деревьев.

© Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop