Иллюстратор. Глава 29.

Глава 29. Ангелы и хаос

Люди взирали с трибун, как торжественная процессия, возглавляемая палачом в забрызганной алыми пятнами рваной мантии, шаг за шагом восходит по ступеням к королевской ложе.

Я не мог в точности предугадать, что сулит мне дальнейшее, и от этого испытывал волнение. В темном мире собственноручно сотворенных мною иллюзий должна была состояться встреча, в которой я нуждался, как в глотке свежего воздуха в душный день.

И вот я стоял, склонив колено и голову перед королевской четой, от которой меня отделяли лишь золоченые перила ложи. В руках я держал меч – его полагалось возложить к ногам Короля. Сквозь прорези колпака я посмотрел в глаза правителя Пангеи – такие же зеленые, как у Веры, только подернутые пеленой, определенно мертвые глаза. Заметил я и поблескивание хрустального купола, окружавшего венценосную голову. На Королеву я не решался смотреть. Ведь одного взгляда иногда хватает, чтобы зародить сомнение в верности принятого решения, разбить ожидания в прах, заставить руку дрогнуть…

Но нет, рука моя не дрогнула. Со словами клятвы «Я присягаю на верность Королю и государству Пангея…» я подошел вплотную к ограждению и вместо того, чтобы положить меч к ногам монарха, молниеносным ударом рассек блестящие хрустальные капли рукотворной сферы, окружавшей голову Короля.

Со стороны это, должно быть, выглядело, будто я нанес Королю удар в лицо. Публика дружно ахнула, палачи за моей спиной замерли, а я, воспользовавшись их замешательством, перемахнул через перила ложи и ступил на балкон, с которого в толпу недоумевающих зрителей уже летели осколки разбитого хрусталя. Порывавшиеся было вмешаться палачи вновь застыли в нерешительности, мгновением позже их, как и публику, увлекла другая картина: на алебастровой коже Короля стали проступать трещины, и в этих местах она начала отслаиваться, как старая штукатурка, за которой показались лицевые кости черепа, древние и хлипкие, желтые, как высохшая глина, и тут же рассыпались, обратившись в пыль, которую не замедлил подхватить порыв ветра. Безголовое туловище Короля зашаталось и полетело из ложи вниз, приводя в ужас толпу, зашедшуюся в пронзительном синхронном визге.

Королева издала истошный крик: «Нет!» — и попыталась ухватить за полы пурпурного одеяния падающую куклу – последний шанс скрыть свою страшную тайну, свое преступление, — но я не позволил ей это сделать. Я задержал ее руку, с силой сжав кисть, которую она инстинктивно рванула на себя, в результате в моей руке осталась черная перчатка, обнажившая по локоть скрываемую от посторонних глаз плоть, изящную, тонкую, сияющую молодостью! Да, Ботис не обманул: под непроницаемым покровом черных одежд она прятала отнюдь не уродство, она скрывала молодость!

Палачи, на чьих глазах пал Король – пал в прямом смысле слова, – не знали, кому теперь служить. Влияние терафима, исчезавшее вместе с тленной плотью властителя Пангеи, смутило их умы, ведь теперь служение для них перестало быть необходимостью. Сквозь прорези белоснежных колпаков светились оторопелые взгляды.

– Посмотрите на ее руки! – закричал кто-то на трибунах.

Королева замерла.

Что же, пришло время избавиться от ненавистного одеяния палача. Одним движением я стянул с себя окровавленную мантию с коническим колпаком и раскрыл лицо миру, публике и Королеве.

Протяжное «ты…» вырвалось из груди Королевы. Приблизившись к ней, я протянул руку и сорвал черную маску – волны темных волос упали на ее лицо и рассыпались по плечам…

И все-таки она была настоящей королевой – расправила плечи и гордо откинула голову, отбросив назад непокорные пряди. Старческий горб за ее спиной исчез, и ненужная темно-красная дубовая трость полетела в сторону.

– Это не наша Королева! – возопили трибуны.

– Королеву подменили! – подхватили те, кто наблюдал за происходящим, находясь вне арены.

И действительно, кто бы мог узнать в сияющем лике юной красавицы столетнюю старую ведьму, основавшую Цитадель кудесничества, повелевавшую многочисленными жрецами, создателями обреченных на погибель в Яме чудовищ.

Первыми с трибун, предвидя надвигающуюся смуту, потянулись жрецы. Красной рекою они огибали людей, на чьих глазах рассыпался идол, а значит, лишенных страха и готовых в любой момент сорваться в пропасть вседозволенности и хаоса. Кто-то уже начал задирать стражей – последний оплот власти, – которые тоже уже не знали, куда направлять копья, то ли на защиту Королевы, которая, судя по виду, и не Королева вовсе, то ли против нее. Не выдержав напряжения, глядя, как неистовство толпы нарастает, они предпочли спастись бегством, и копья им в этом пригодились.

Как только я раскрыл себя и сорвал маску с Королевы, из рядов палачей выделилась фигура и окликнула меня по имени. Я узнал голос Девана, а потом и он, следуя моему примеру, сорвал с себя белую мантию.

– Что ты натворил, Камаэль?! Зачем?

– Деван, слушай очень внимательно, – произнес я, не сводя глаз с Королевы, – и не перебивай, пожалуйста! Сделай все в точности, как я скажу: собери всех и как можно скорее отведи в Ковчег. Оставайтесь там и ничего не предпринимайте! Только так вы спасете жизнь и свет. Я достану цветок. Дождитесь меня, и я верну свет! Обещаю! Смотри, терафим уже уничтожен, все как вы хотели. Теперь дело за цветком. Доверьтесь мне! Кьяра там, внизу… скажи ей, пускай летит сюда! А сам беги!

Деван понял все и, ни секунды не раздумывая, ринулся вниз, с завидным проворством уворачиваясь от беснующейся толпы. Через пару минут на балкон прилетела моя верная крылатая кошка и припала к моим ногам, сложив огромные крылья.

Королева Фрея стояла, гордо вскинув голову, и с презрительной улыбкой взирала на воцарившийся хаос: кто-то спешил покинуть трибуны, спотыкаясь и падая, калеча друг друга в давке, а она улыбалась; другие пытались прорваться к ложе, но встречали отпор – немногочисленные защитники Королевы по привычке воспринимались толпой как опора и защита власти, хотя на деле они всего лишь оборонялись, покидая арену, и тогда она улыбалась; стоны и кровь наполнили ряды амфитеатра, и она улыбалась. А из-под густых черных ресниц застывшими льдинками поблескивали синие глаза Аурелие, пронзающие меня холодными стальными стрелами.

Наша встреча была неизбежна, но радости она не доставила ни ей, ни мне.

Внезапно я увидел, как за ее спиной поднимается громадная тень, разрастаясь в обе стороны. Но в этом мире тени не рождали теней, и спустя миг я узрел существо, что в самое сердце поразило отважного рыцаря в Проклятом лесу, – сумеречную ведьму, болотную химеру с распахнутыми угольно-черными крыльями, которые я поначалу и принял за тень.

Аурелие улыбнулась, презрительно глядя мне в глаза, и со взмахом крыльев оторвалась от земли.

– Ну, здравствуй, Камаэль! – сказала она, повиснув в воздухе.

– Я долго шел к тебе, Аурелие! Я искал тебя!

– Долго ли? Почти век я ждала, что ты наконец вытянешь меня из трясины, в которую забросил.

– Но ты здесь недурно устроилась, Королева Фрея, колдунья, не знающая жалости! – в сердцах выпалил я. – А ведь здесь нас называют ангелами, ты знаешь?

Аурелие горько усмехнулась:

– Только не меня! Разве такие крылья бывают у ангелов? Но мне плевать, какого они цвета и кто мне их ниспослал. Благодаря им я могу летать. Полетим туда, где никто не помешает нашей беседе, Камаэль! И зверушку свою захвати! – Аурелие сделала приглашающий жест, и мне показалось, что череп на ее запястье подмигнул мне своей кровоточащей глазницей.

Кьяра взмыла вверх, а во мне нарастала паника: мыслимо ли взлететь без крыльев? – но признаться, что я их лишился, означало проявить слабость перед Аурелие, чего я не мог себе позволить. «Уж лучше сорваться в пропасть», – подумал я и внезапно понял, что это и есть единственный выход – сорваться, камнем броситься вниз.

Не раздумывая, я перекинул ноги через перила и шагнул в пустоту. Ледяной холод прорезал сердце сотнями острых игл, притяжение земли потянуло вниз, через считаные секунды я ожидал удара; во сне в такие минуты ты просыпаешься, что помогает избежать гибели, но в этот раз я не питал иллюзий. Раз… два… три…. Я зажмурил глаза, зная, что сейчас мое лицо превратится в кровавую кашу.

Но вместо удара мои ноги ощутили опору – шаткую, неустойчивую, но все же опору. Я расставил ноги шире и согнул в коленях, чтобы удержаться. Наклоняясь то в одну, то в другую сторону, с трудом сохранил равновесие. Осмелился открыть глаза и посмотреть под ноги: где-то меж нижних рядов с разломанными скамьями, меж опустевших трибун я балансировал в пустоте на незримом, но осязаемом облаке, обеими ступнями опираясь на его края. Меня потянуло в сторону, и я потерял равновесие, правая нога отнялась от опоры, сердце замерло – сейчас упаду. Но нет, под ногой оказалась точно такая же опора, еще одно облачко, которое точь-в-точь подходило под размер моей ступни. Осмелев, я оттолкнулся от облака левой ногой и сделал еще один шаг.

Ступая по невидимой облачной лестнице, я поднимался все выше и выше, туда, где над трибунами громадной хищной птицей невесомо парила Аурелие; пусть и самонадеянно, но я думал о том, что Создатель и в этот раз не допустил смерти своего Иллюстратора, а значит, Иллюстратор все еще нужен ему. Но где-то на далекой границе разума и ощущений я понимал, что это спасение будет последним.

Теперь мы висели в воздухе напротив друг друга, плавно покачиваясь на ветру, и наши сердца синхронно отбивали один и тот же ритм. Где-то неподалеку кружила Кьяра, нарезая в воздухе замысловатые петли.

– Полетели! – выкрикнул я, и взмах черных крыльев был мне ответом.

Вихрь погнал меня по пустынной дороге сумрачного неба в погоню за быстрокрылой черной кометой, прорезавшей сгустившуюся мглу темной стрелой. Бегом по облакам я нагнал Аурелие у обрыва, края которого осыпались, роняя частицы горных пород в бурлящую темную реку, гонимую течением к глубоким водам кристальных озер. Над нами лениво нависали тучи серого небосвода, под мостом меж отвесных скал неистовствовала река, взрезая волнами острые глыбы, а мы словно застыли между небом и землей, и ни здесь, ни там не было для нас места, мы замерли, паря в воздухе, – осколки чужого мира в равнодушной пустоте, изгои света, изгои тьмы, бесконечно чужие друг другу одинокие странники в кажущейся, нарисованной вселенной. Алюминиевое небо готово было обрушить на нас тяжелый свод, где-то вдалеке тускло поблескивало фиолетовое зарево заката, постепенно погружая во тьму багровые пики башен королевского замка.

Та, за кем я так долго гнался сквозь миры вселенной, чью душу так жаждал разбудить, кого избрал себе в спутницы по дороге к свету, смотрела на меня ледяным взором, когда я, пройдя по небесному пути, приблизился к ней и, влекомый желанием развеять наконец морок отчужденности, пробудить дремлющие чувства касанием тел, со всей страстью впился в ее подернутые инеем губы. Она ответила, искушая изгибами податливого тела, расставляя сети морозными устами, кружа голову тончайшими, изысканными ароматами под бархатным покрывалом волос. Но чем больше я погружался в ее сети, тем сильнее довлел надо мной лед – сковывал мышцы, замедлял биение сердца, охлаждал ум. Я больше не узнавал эти губы, они были чужие, совсем не те, которых я касался в своем далеком сне на лесной поляне за облаками, там, где вечно царствует весна. От тех губ тоже исходил холод, но он обжигал, возбуждая страсть, с которой я охотно бросался в пылающий огонь, а лед этих губ был иным — он замораживал чувства, обездвиживал желания, уничтожал страсть, не оставляя ни малейшего шанса вспыхнуть; любое движение души мгновенно сковывалось цепями обманчиво сияющих ледников, превращая чувства и желания в застывшие айсберги под вековым покровом снегов. Наши поцелуи были подобны дрейфу среди осколков океанских льдов, в них не было ничего, кроме холода, боли и безысходности.

Я явственно разглядел разделявшую нас пропасть, она была гораздо шире той, что увлекала в непроглядную бездну низвергающиеся с края обрыва глыбы под дворцовым мостом. Имя той пропасти было «время», тот скорбный век, наполненный жестокостью, что она прожила здесь, служа тьме, что с каждым годом покрывала ее увядшую душу ледяными кристаллами, постепенно превращая в бескрайнюю пустыню льдов, отталкивающих и неуютных.

Такой я увидел Аурелие и отпрянул. Она, почувствовав неловкость, тоже отстранилась.

– Как ты узнал? – спросила она, покачиваясь на расправленных крыльях, которые дрожали, как паруса на ветру.

– Ботис, – коротко ответил я.

– А… Подлый змей, похититель тел. Он навещал меня в замке. Жаль, что я не сделала из него перчатки.

– Сделала бы, если б могла, – отрезал я.

– Я знала, что ты здесь, Камаэль. Догадывалась с тех самых пор, как мне донесли, что стражи заключили в башню чужака, свалившегося с небес. И я тут же послала за тобой.

– Зачем? Ты соскучилась?

– И это тоже, – выдохнула она. – Если б мы встретились тогда, ты бы многое понял, и ты бы не ворвался вот так в мою жизнь, в одночасье разрушив все то, что я десятилетиями по кирпичику строила, укрепляла, поддерживая порядок и стабильность. А ты привел хаос, пролил кровь… Ты убил единственного по-настоящему любящего и преданного мне Ланселя Грэкха. Он всюду следовал за мной и в угоду мне не раз поступался своими принципами, вел двойную жизнь слуги Королевы и возлюбленного сумеречной ведьмы, был моим защитником, моим рыцарем...

– Чем же, позволь спросить, ты заслужила его беззаветную преданность?

– Когда-то он думал, что охотится на болотную химеру, как меня называли. Но на самом деле охотником была я. Это я умело расставила силки, и он попался, как неразумный кролик. Видишь ли, в моем тайном убежище на болотах я могла сбросить маску и быть собой… Ступив на болота охотником, убийцей, Лансель возвратился влюбленным рыцарем, отягощенным грузом вверенной ему тайны. Позже, когда я полностью убедилась в его безграничной преданности, то сняла перед ним маску Королевы, и тайна для него стала еще более невыносимой. Я пообещала, что выйду за него, как только отыщу секрет власти без терафима, когда терафим станет больше не нужен и я наконец стану свободна от мертвого Короля. Лансель верно служил, цепляясь за эту надежду, и погиб в плену несбыточной мечты.

– Мне жаль его, но не тебя. Ты не имела права вмешиваться и коверкать этот мир. Ты пришла сюда мирно жить, а не калечить людей, завоевывая репутацию жестокой Королевы! Зачем ты творила все эти бесчинства? Цитадель, послушные тебе жрецы, обращенные… зачем?

– Ты думаешь, мне было в радость лицезреть стадо тупоголовых рабов под властью терафима? Или мучения несчастных зверушек? Ты и впрямь думаешь, что я настолько безумна, что упиваюсь своей жестокостью? – в сердцах воскликнула Аурелие, прорезая крыльями ветер.

– А что я должен думать? – спросил я, не надеясь услышать хоть сколько-нибудь приемлемое оправдание.

– Ах, Камаэль, я, как и ты, следовала своему предназначению – науке. Со стороны может казаться иначе, но я никогда не изменяла предназначению. Особенность науки, в отличие от любого другого ремесла Верхнего мира, заключается в том, что она способна расширить границы постижения самой себя, выйти за пределы установленных рамок предопределенности по рождению, не подчиняться, а подчинять, не быть орудием, а владеть им, не следовать чужому замыслу, а претворять в жизнь собственный, служа науке, не быть ее рабом. Элементал знания отворял для меня двери разнообразных тайн, и мой разум постигал их с легкостью.

Попав в Пангею, в далекое будущее того мира, который ты создал для меня, я очутилась во власти теней среди миллионов мертвых душ. Поначалу я скиталась по болотам, проклиная тебя вместе с твоей злосчастной Кистью, но однажды в трясине среди густых зарослей камыша я отыскала надежду – последний лотос. Спрятав от мрака теней алые лепестки, он мерно покачивался на воде, спящий, потерянный, но живой. И тогда я приняла вызов, брошенный мне судьбой. Вооружившись обретенными знаниями, ведомая предназначением, я решила во что бы это ни стало оживить людскую аниму, отыскав источник света и раскрыв лепестки последнего лотоса.

Все, что я делала дальше, было ради науки и ради людей. Поняв, что во всей Пангее не найти истинного источника света, я решила его создать. К этому времени я уже владела сердцем Короля Филиппа. Взяв имя Фрея, я взошла на престол и создала Цитадель кудесничества. Сколько же трудов стоило собрать в ней лучших знахарей и алхимиков, не отличавшихся безупречной репутацией, но прослывших незаурядным умом. Многих мне пришлось вызволить из застенков тюрем, многие прозябали в нищете, в отчаянии и бесславии. Они возблагодарили меня за спасение преданностью и неустанным трудом. И еще – они не задавали лишних вопросов.

– И как же кровавые деяния этих, без сомнения, гениальных людей могли служить цели оживления анимы? – спросил я.

– Когда Золотая Обезьяна, крадущая души, наводнила эту землю тенями, ее магия не коснулась ни зверей, ни птиц, ни прочей живности. В отличие от алчных людишек, моих жрецов не прельщал губительный блеск желтого металла, благодаря чему их анима уцелела. Поначалу я искала возможность использовать аниму зверей, птиц и даже насекомых, чтобы получить источник света для раскрытия лепестков последнего лотоса. Но попытки не принесли желаемого результата. Анима животных слишком слаба и примитивна, ограничена насущными потребностями, замкнута на ее носителе. Конечно, в ней присутствует свет, но он схоронен на самом дне сущности примитивных созданий, и его сияние незаметно для эфирного поля магического цветка. Тогда я поняла, что без человеческой составляющей не обойтись.

Так начались эксперименты. Жрецы на основе опытов с ядами различного происхождения разработали субстанцию, пригодную для создания промежуточных видов живых организмов. Из нее готовился эликсир с добавлением крови животного. К сожалению, животное приходилось умерщвлять, поскольку для изготовления эликсира требовалась мощная некротическая энергия. Как только человек принимал такой эликсир, в его организме происходил революционный процесс генетической трансформации, в ходе которого человек мутировал, приобретая черты зверя, что было вполне предсказуемо. Но вот что явилось основной проблемой и главным разочарованием эксперимента: в сознании человека начинала происходить ожесточенная борьба двух начал – звериной и человеческой, и, к великому моему огорчению, в подавляющем большинстве случаев звериное начало брало верх, так что несчастному существу оставалось одно – доживать свой век в Яме.

– А как же ты сама? Ты не пробовала для начала поставить эксперимент над собой?

Аурелие с горечью усмехнулась:

– Это первое, что пришло мне в голову. У меня не было шансов. – Она обнажила тыльную сторону запястья, и выжженный череп вновь скорчил омерзительную гримасу, извергнув молнии из кровоточащих глазниц.

– Если эксперименты не удавались, зачем было продолжать мучить людей и животных?

– Они не удавались, да, но результаты все же были, причем настолько многообещающие, что прерывать опыты было бы преступлением.

Нараставшее во мне возмущение столь циничной жестокостью боролось с неукротимым желанием понять некогда близкого мне человека, на участь которого я имел неосторожность повлиять, и я слушал Аурелие с неослабевающим вниманием.

– Наблюдая за изменениями в поведении обращенных, мы вывели закономерность: чем больше страданий и лишений выпадало на долю испытуемого, тем дольше и интенсивнее сопротивлялось его человеческое начало. Так, к примеру, твой друг Сагда в особенности поразил меня. Цветок ему не раскрылся, но человеческое сознание устойчиво подавляло в нем звериное, и я даже наняла его на службу, приблизила к себе, рискуя быть разоблаченной, чтобы наблюдать. Прознай я вовремя, что паскудный змей Ботис приложил к этому руку, я бы с ним так не нянчилась. Но дело прошлое. Надеюсь, ты наказал Ботиса за предательство?

– Нет, я его отпустил.

Аурелие удивленно вскинула брови, ноздри ее раздулись, отчего она стала похожа на хищную птицу.

– Как?! Ты снова доверился змею? Как это по-ангельски! – громко рассмеялась она, и ветер унес ее недобрый смех в туманные облака, нависшие над дворцовыми башнями. Вдоволь насмеявшись, Аурелие продолжила: – Так вот… Наше дело опять свелось к поиску подходящего человеческого экземпляра – такого, чтобы у него был наиболее высокий уровень духовного развития и чтобы он непременно обладал сильной волей; в этом случае проникшая в его сознание звериная суть сломалась бы под напором внутренней силы.

– И тут появился я, верно? Ты поэтому послала за мной? Чтобы провести очередной опыт?

– Да, тут появился ты, и я послала за тобой. Но тебе не нужен эликсир, над тобой бессмысленно ставить опыты. Ты и есть источник света, ангел, сошедший с небес, и тебе без труда откроется цветок. Мне известно это доподлинно, ведь я видела, как лепесток открылся тебе на вершине священного зиккурата. И вот что я предлагаю. Я больше не Королева, ты вверг Пангею в безвластие и хаос. Безумные люди скоро перебьют друг друга, вымещая годами копившееся зло. Но еще не поздно спасти мир и дать возможность людям, узрев собственные отражения, открыться свету и начать с нуля новую жизнь. Я приведу тебя к последнему лотосу, ты раскроешь его и отворишь врата Свету. Разве не этого ты хотел?

– Если я раскрою цветок, выпущенный на волю свет последнего лотоса уничтожит все тени, и в этом мире не останется ничего, лишь одна выжженная земля, – это то, что поведал мне Мудрец.

Я рассказал Аурелие все, что знал, включая тайну Золотой Обезьяны.

Мы опустились на мост, и она сложила крылья, которые легли ей на плечи черной бархатной шалью. Та, что жаждала познать все тайны вселенной, не смогла разглядеть наиважнейшую тайну, которая всегда была рядом, стоило только протянуть руку.

Тонкие пальцы Аурелие с силой сжимали предплечья, напряжение витало в воздухе, точно она взывала к только ей одной ведомым силам с тем, чтобы собрать себя воедино. И в мое сердце проникла жалость, подтачивая, казалось бы, незыблемую уверенность в правоте того, что я намеревался сделать.

Я подошел к ней, дотронулся до ее подбородка и слегка приподнял поникшую голову. Глаза ее, до того смотревшие вглубь себя, встретились с моими, и в них я даже не заметил, а скорее угадал надежду.

– Ты должна принести цветок Мудрецу. Он откроет проход, и мы вместе с жителями Ковчега спрячемся в другом мире, пока тени этого мира будут таять под целительной вспышкой очищающего света.

– Не думаю, что твой Мудрец захочет спасать кровавую Королеву.

– Он знает, что без спасения Аурелие я не раскрою цветок. Ты – Аурелие. И то, что ты и Королева – одно и то же лицо, не меняет мои намерения и не отменяет данные им обещания. Но если тебе угодно, я могу предложить и другой выход: с помощью Кисти я перемещу тебя в мир Вечной весны, как и предлагал Мудрец, — но что-то мне подсказывает, что ты не пожелаешь возвращаться в заснеженную пустыню.

– Прозябать во льдах? Увольте! Какие загадки вселенной я смогу постичь, блуждая в одиночестве по мертвой земле, покрытой запорошенной снегом ледяной корой?

– Так я и думал. Значит, решено… – сказал я.

– Решено, – кивнула она.

С этими словами Аурелие взмахнула крыльями, и я неотрывно смотрел, как она исчезает в туманном мареве, вливаясь в сгущавшийся на небе мрак; ее силуэт становился все меньше, пока не сузился до размеров крохотной точки, а потом и она исчезла за линией горизонта.

© Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop