Иллюстратор. Глава 28.

Глава 28. Праздник Памяти

 Я вспоминаю, как стою посреди лесной поляны. Сагда-Ботис сверкнул прощальным взглядом через плечо и под руку с Ради вошел в очерченный Кистью мерцающий круг, едва заметный сквозь поволоку утреннего тумана. «Даже демоны имеют право на счастье», – подумал я и помахал ему вслед рукой, до того как круг сомкнулся в единую точку, вмиг растаявшую, словно снежинка на нагретой солнцем земле.

Пойдя на сделку с демоном, я выпустил его на волю, и тот, кто посмеет сказать, что я прогадал, уступив демону, пусть сначала подумает, как избавиться от своих.

Отпустив его с миром, я вернулся к мыслям о раскрытой им тайне, которая взбудоражила все мои чувства, побуждая к активным действиям. Но эти действия я должен был предпринять в одиночку, и они расходились с планами Общины.

Между тем в ходе ежевечерних собраний на поляне план Марка был доработан, и среди поселенцев Ковчега был выбран тот, кому предстояло облачиться в одежду палача и затесаться в ряды свиты: Деван.

По мере приближения Праздника Памяти обстановка в Общине с каждым днем все сильнее накалялась. Вовсю шли приготовления: добровольцы, вошедшие в состав группы, которая должна была захватить Короля, с утра до вечера оттачивали боевые навыки: упражнялись в рукопашном бою, стрельбе из арбалета и метании ножей, где всех конечно же превосходил Марк – бессменный лидер.

Вера тоже входила в группу. Ей предстояло позаботиться о теле Короля, ее родственника, также ей же доверили разбить хрустальный купол, окружавший голову.

Купол… Я и сам точно отгородился от всех невидимым глазу хрустальным куполом, внутри которого выстраивал собственные планы. Услышанное от Ботиса безжалостно отрезвило мой все еще опьяненный любовью разум. Да, у меня была Вера, но разве можно забыть самое первое сильное чувство? Мое иллюзорное счастье померкло, я отодвинул занавес и увидел самого себя – одинокого в царящей вокруг темноте, потерявшегося, как лист на ветру, среди раскиданных в беспорядке набросков единой вселенной, обозреваемой с разных углов, но которые есть суть одного и того же, того, чему так и не суждено стать полноценным творением. Что же, я сам виноват. Я, забывший свое предназначение Иллюстратор, возомнивший себя частью своей же картины, в которой был всего лишь бесполезной тенью.

Я шел по тропинке и поднимал в воздух камни, не касаясь их, а вокруг меня, закручиваясь спиралями, подобно колючему снегу, гонимому ветром, летели песчинки, забивая глаза. Иллюзия всемогущества в нарисованном мире больше не впечатляла. Но в моих руках была волшебная Кисть, и я должен был использовать ее по прямому назначению – дописать начатую иллюстрацию до конца, стерев лишнее и раскрыв недостающее.

Об этом я думал, встречая взгляды жителей Ковчега; об этом я думал, провожая Веру, когда отряд во главе с Марком отправился в Долину кристальных озер, к месту проведения праздника.

– Ты беспокоишь меня в последнее время, Камаэль. Ты стал каким-то отстраненным, задумчивым, – сказала Вера, положив руки мне на плечи.

– Нет-нет, тебе только кажется, – солгал я. – Просто я волнуюсь, как и все, и в особенности за тебя. Получается, что я буду бездействовать, а ты будешь рисковать жизнью.

Вера с тревогой посмотрела на меня:

– Только не вздумай ничего предпринимать! Помни, ты очень важен! Ты – единственный, кому раскроется цветок. Без тебя все, что мы делаем, не имеет смысла. Обещай, что дождешься меня!

– Обещаю! – снова солгал я и прильнул к ее губам в долгом поцелуе; мне хотелось сохранить его в памяти сердца, а еще прекратить льющийся с моего языка поток преднамеренной лжи.

Я усадил Веру в седло, и маленький отряд вскоре скрылся из виду, оставив за собой дымчатый след дорожной пыли, поднятой в воздух копытами лошадей.

Да, чуть не забыл… В последний момент я успел окликнуть Марка, и он, натянув поводья, остановился.

– Чего тебе еще нужно, художник? — не скрывая раздражения, спросил он, окинув меня неприязненным взглядом.

— Марк, — выговорил я, пристально вглядываясь в исторгающую ненависть бездну его темных глаз, – хочу, чтобы ты знал... Ты был тысячу раз прав, а я – нет. Я не должен был ни во что вмешиваться. Это ваша война, и ты – настоящий герой. Но прошу тебя об одном – чтобы ни случилось, не оставляй Веру!

Марк, ничего не сказав, с подозрением покосился на меня, словно старался отыскать скрытый подвох, но через секунду сжал бока лошади, и та пустилась вскачь.

«Ничего, – подумал я, – потом он все поймет».

На следующий день, едва встало солнце, я в сопровождении Кьяры пришел в полупустую конюшню, где в самом дальнем углу за деревянной перегородкой стояла белогривая красавица лошадь, пегой масти, с небесно-голубыми глазами, – цветная иллюстрация к миру теней, вышедшая из-под моей Кисти. Я взял ее под уздцы, вывел во двор, сел в седло и поскакал вдоль аккуратных изгородей, покидая ворота гостеприимного Ковчега. Сердце сдавила грусть – возможно, больше я не вернусь сюда, а если и вернусь, то вряд ли мне будут рады, а между тем Община пускай на время, но стала мне домом, где я обрел недолговечное счастье.

За спиной осталась серебристая сфера, закрывающая Ковчег от посторонних глаз. Не удержавшись, я оглянулся и снова подивился изобретению Мудреца: позади не было ничего, кроме каменистой почвы и прорезавших ее редких кустарников, и лишь едва заметное мерцание серебристых капель в окутанной туманом атмосфере напоминало о существовании тайной обители.

Мне не пришлось пробираться через лабиринт – волшебство есть волшебство, да и Кисть помогла проложить другую дорогу – через мгновение я уже мчался во весь опор, провожаемый вереницей мраморных гор, песчаными дюнами, сквозь дремучие тропы Проклятого леса навстречу цветущим холмам Долины кристальных озер.

На дороге по мере приближения к королевскому дворцу наблюдалось оживление: жители Пангеи стягивались на праздник. Торговцы снарядили обозы в надежде продать побольше безделушек и всевозможных вкусностей; многие пустились поглазеть на действа, усадив в кибитки жен и детей; играла музыка, жонглеры и фокусники развлекали зевак. Чем ближе становилась арена, тем плотнее становились толпы людей, охваченных радостным возбуждением в предвкушении праздничного веселья.

Изюминкой Праздника Памяти был рыцарский турнир с его неизменно впечатляющим финалом – поединком на звание Главного стража Пангеи, и уж это-то никто не хотел упустить. Вокруг арены кишел народ, слоняясь между походных шатров, глазея на Хранителей, стражей и палачей. За деревянным столом под клеенчатым навесом бородатый мужчина в форме Хранителя принимал ставки медными монетами с изображением профиля Короля. Неподалеку от навеса стояла девочка-подросток и, хныча, утирала грязным рукавом веснушчатый нос.

– Почему ты плачешь? – спросил я.

Девчонка всхлипнула и недоверчиво покосилась в мою сторону.

– Вот, смотри, – показала она на зажатый в руках кошель, надрезанный посередине. – Все монеты вытащили! Без гроша осталась! И какой мне теперь праздник…

Я отвернулся, незаметно вытащил из-под плаща золотистую Кисть – пара взмахов, и в мою ладонь прямо из воздуха посыпались медяки.

– На, держи! – Протянув ей монеты с видом ярмарочного фокусника, я шепнул: – Поставь на соперника Ланселя Грэкха. Поверь, на этот раз все будет иначе.

Оставив девочку в счастливом недоумении, я двинулся дальше, ведя свою лошадь под уздцы сквозь толпы людей к праздничной арене, до поры пустовавшей в ожидании поединщиков. Арена располагалась за довольно высоким деревянным ограждением, и попасть на поединок конечно же могли не все. С двух сторон были построены трибуны, знатную публику ждали удобные ложи с мягкими креслами и шелковыми занавесями, простолюдинам отводились ряды деревянных скамеек, но даже на них цены кусались. Между размещенными амфитеатром рядами были выстроены каменные ступени, поднимавшиеся одна над другой от сводчатых арок красного кирпича у подножия арены до верхнего яруса, откуда за представлением из сверкающей золотом ложи могли наблюдать правители Пангеи. Их пока еще не было, но я разглядел высокие бархатные кресла, спинки которых венчали короны в окружении диковинных птиц в ослепительном сиянии драгоценных камней.

Привязав лошадь к коновязи, я усадил Кьяру в заплечный мешок и отправился еще побродить, сливаясь с людским потоком. Пару раз чуть было не столкнулся лицом к лицу с Деваном и Аггеем, но, в неприметном землистого цвета плаще и надвинутом на глаза капюшоне, я остался никем не замечен.

Ровно в полдень глашатай возвестил о начале Всеобщего Праздника Памяти рыцарей – заступников и благородных тружеников, таким было полное название. Отовсюду слышался барабанный бой, отбивавший марш; воины выстраивались в шеренги, дополняя праздничную площадь ритмичными ударами сапог в такт ударному темпу строевой песни; женщины заволновались; дети стали дергать родителей за полы одежды, чтобы те не пропустили самое интересное; торговцы, бродячие артисты, фокусники, менестрели собирали вокруг себя разношерстную публику – от последнего нищего в рваных одеждах до величавого придворного в золоченом камзоле. В Пангее это был единственный праздник, а значит, для кого-то едва ли не единственная возможность заработать, а для кого-то долгожданный повод выйти в люди и развлечься. Всем хотелось получить от него впечатлений на год вперед.

К месту проведения рыцарского турнира люди начинали стекаться, заранее. Счастливчики, купившие билеты, потянулись занимать места на трибунах. Глашатай протрубил в рог, и последовавший за этим звучный удар гонга возвестил о скором начале поединков. Тем, кому не хватило мест или денег, устраивались на самодельных сиденьях, а кто-то и просто на голой земле – ограждение позволяло видеть с торцов все происходящее на арене; взрослые сажали детей на плечи, девушки приподнимались на мыски и тянули тоненькие шейки.

Глашатай снова протрубил в рог, вслед за которым с пронзительным ударом гонга створчатая арка, служившая проходом для зрителей, закрылась. Третий и последний торжественный звук ознаменовал прибытие почтенной королевской четы, что означало: рыцарскому турниру – быть!

И гром оваций наполнил трибуны, когда на арене появились состязающиеся рыцари, гарцующие на лошадях во всем блеске сияющих доспехов. Вначале каждого поединка всадники, вооруженные длинными копьями, пытались выбить друг друга из седла. Когда кто-то оказывался на земле, его соперник спешивался, и сражение продолжалось до первой крови или до того момента, пока один из рыцарей не стучал трижды ребром ладони о землю, что означало: «Я сдаюсь». Воины один за другим выходили на арену, и чем яростнее сражались соперники, тем отчаяннее рукоплескала толпа, скандируя имя победителя.

Я почти не наблюдал за поединками, воспринимая происходящее через возгласы возбужденной толпы, отдельные вздохи, восклицания, бурный восторг и устремив взор на палачей в белых мантиях, чьи лица закрывали конической формы колпаки. А если уж начистоту – я был среди них. Нет я не крал мантию Незримого Ткача у Марка, в этом не было нужды: несколько взмахов Кисти — и у меня была точно такая же. Кьяра прогуливались поблизости, так что мой голос оставался при мне: я рассудил, что он может мне пригодиться, вероятно.

Подняв голову, через прорези колпака я увидел королевскую ложу. То есть ложу-то я видел и раньше, а вот Королеву Фрею лицезрел впервые. За золочеными перилами балкона она восседала в кресле с поистине царственной осанкой; на ней было длинное черное платье, на тонкие руки натянуты перчатки, лицо закрывала маска из черной непроницаемой материи. В соседнем кресле сидел Король. Он был в атласном костюме оттенка пурпура, на груди – украшенный бриллиантами медальон на золотой цепи, рука Короля застыла в приветственном жесте.

Турнирные страсти достигли апогея: глашатай объявил долгожданный бой на звание Главного стража Пангеи. Не обошлось без формальностей – были произнесены напыщенные слова о важности этого боя, о том, что только самый достойный воин вправе возложить на себя почетную обязанность охранять Короля и государство. Голос глашатая утонул в криках и свисте толпы, жаждущей не пустых речей, а зрелищ.

Внезапно, как по волшебству, на трибунах воцарилась мертвая тишина, улавливалось даже малейшее дуновение ветра. На арене появился не кто иной, как герой Пангеи – сам великий Лансель Грэкх. Он и не думал кланяться публике – обвел трибуны презрительным взглядом. Поединок предстоял пеший; Грэкх был вооружен мечом, само собой собственноручно выкованным, доспехов на нем не было, но разве не служат доспехами стальные мускулы, словно напоказ выставленные из-под короткого кожаного жилета?

– Кто желает вступить в бой со славным рыцарем Ланселем Грэкхом, нынешним Главным стражем Пангеи, дабы в честном поединке оспорить его право носить это звание и почетную обязанность Хранителя государства и вседержителя – Короля?

Взоры толпы разом притянул доселе державшийся в тени отряд палачей: все знали, что именно из него вызовется доброволец.

Незримый Ткач, лишивший меня крыльев, в совершенстве владел акупунктурой, и я, сам того не ожидая, нарисовав его мантию, перенял это редкое искусство, вместе с мантией «примерив» его на себя. Под просторным балахоном можно было спрятать что угодно, а тем более острую иглу, которую я мгновенно вонзил в нужную точку на спине добровольца, как только тот дернулся вперед, откликаясь на призыв глашатая. Он застыл, все видя и все чувствуя, но не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить слово. Вместо него с бешено бьющимся сердцем из ровного строя палачей вышел я. Мой голос прозвучал громко и уверенно:

– Я! Я желаю вступить в бой за звание Главного стража Пангеи!

Сопровождаемый овациями и свистом, я направился в центр арены.

– Назови себя, воин! – попросил глашатай.

– Призрачный Мастер! – отозвался я, с ходу придумав имя.

Признаться, мои колени затряслись, когда сквозь прорези капюшона я посмотрел в лицо соперника, силясь отогнать волну нахлынувших воспоминаний

До начала поединка оставались секунды, и я крепче сжал в руках рукоятку меча, одновременно концентрируя поток сил, расширяющих память тела. Нет, не своего тела – натренированных тел всех прошлых поколений когда-либо существовавших палачей, тени которых обступили меня эфирной дымкой, становясь моей второй кожей.

Глашатай взглянул на Короля, ожидая разрешения начать бой. Я проследил за его взглядом и с удивлением заметил, как мумия Короля заторможенно, но вполне четко кивнула. Еще я заметил, как Королева в тот же миг, как бы невзначай, отдернула от супруга руку. «Все верно, она – кукловод», – подумал я и вновь обратил взор на соперника.

И тотчас последовавший призыв глашатая, сопровождаемый ударом гонга:

– Да начнется бой!

Трибуны заревели, вразнобой выкрикивая имя Ланселя Грэкха – бесспорного фаворита. Самого глашатая точно волной смыло, и на арене остались мы двое, рыцарь Лансель Грэкх и ненастоящий палач с выдуманным именем были предоставлены друг другу и небу, которое сулило триумф одному и погибель другому.

Рыцарь медленными шагами надвигался на меня, земля под ним, казалось, дрожала. Я не стал дожидаться атаки и движением меча блокировал выпад – сталь скрежетнула о сталь. За мгновение до того, как воздух рассек меч рыцаря, я отступил в сторону; не ожидавший этого Грэкх, потеряв баланс, пошатнулся. Секундного замешательства с его стороны хватило, чтобы мой меч скользнул по мускулистому телу, и лезвие обагрилось зловещим красным. Из груди Грэкха вырвалось рычание, настолько безудержное и дикое, что зрители разом замолкли. В наступившей тишине мое сердце колотилось о грудную клетку, подобно железному молоту.

Обхватив рукоятку меча обеими руками, Грэкх в ярости нанес удар, который при других обстоятельствах неминуемо расколол бы мой череп пополам. Но со мной были знания и сила всех предшествующих поколений древней касты убийц со всеми их ухищрениями и нечеловеческой скоростью, и меч лишь слегка порвал белую материю капюшона, вырвав из нее клок.

Грэкха это не остановило – он наступал, а я быстрыми скачками перемещался по арене, заставляя неповоротливого противника нарезать замысловатые петли в немыслимом для него темпе. Я видел, как в изуродованной глазнице рыцаря запестрели алые прожилки. Блестящее от пота лицо выражало наряду с яростью какое-то детское недоумение.

С трудом переведя дыхание, Грэкх процедил сквозь зубы, делая выпад вперед:

– Ты должен лежать на земле! Таков уговор! Таковы правила!

– В битве на смерть не бывает правил! – отозвался я, и белая мантия вихрем просвистела в воздухе перед взором Грэкха.

Он не успел отскочить и попал под мощный удар моего меча. Сначала я и сам не понял, что произошло. Титан исступленно заревел, и земля под его ногами вмиг побагровела. Только потом я заметил, что в нескольких метрах поодаль лежит кровоточащий обрубок кисти левой руки – руки непобедимого Ланселя Грэкха.

И отсек эту руку я.

Налетевший порыв ветра поднял с земли пыль, забрызганную кровью. Моя мантия тоже уже не была белой – подобно зловещему призраку, она развевалась на ветру, покрытая красными пятнами и налипшей грязью.

Подняв глаза к ложе, я заметил темный силуэт: Королева стояла, опираясь о золоченые перила.

Напрасно я искушал рок, отвлекаясь на ненужное. Бой не закончился. Истекающий кровью, но несломленный рыцарь ринулся вперед, атакуя на мгновение опустившийся меч. Свистящим ударом он выбил орудие из моих рук, и тот отлетел в сторону. Боль прошила огнем правую руку, из нее засочилась кровь. Мне оставалось одно – бежать, но мантия сковывала движения. Я уже порывался сорвать эту уродливую помеху, но вовремя одумался – раскрывать себя сейчас было равносильно смерти.

Грэкх наседал, а я отступал, кружась и отскакивая; белый наряд палача порхал по арене, подобно дикой бабочке, уворачивающейся от хищной птицы. И весь этот бешеный танец сопровождался подстегивающими воплями и пронзительным свистом трибун.

Силы рыцаря казались безграничны, когда он в навязанном мною неистовом темпе наносил рубящие удары мечом, но все они попадали в воздух, и за ним, и за мной по земле тянулся кровавый след. Я рассчитывал, что продолжение битвы измотает его, обескровит, но просчитался. Все закончилось в один миг и совершенно неожиданно: просторная мантия подвела меня – Грэкх, вместо того чтобы в очередной раз рассечь ударом пустоту, подсек мечом полы моего одеяния и резко потянул к себе. Я потерял равновесие и кубарем покатился по арене. В следующий момент холод стали у горла припечатал меня к земле. Нетронутая шрамом половина лица Грэкха казалась почти неотличимой от другой – изувеченной; глядя на меня в безумной злобе, он прохрипел:

– Кто ты такой? Признайся перед смертью – кто ты?

Лезвие все сильнее давило на горло, я понимал, что конец неминуем. Мне оставалось лишь одно – вспомнить о главном, о том, ради чего все затевалось и что за этим стоит. И я вспомнил – и воззвал.

 Вдруг на глазах у беснующейся публики, требующей кровавого финала долгого и столь же кровавого поединка, тусклое, стального цвета небо Пангеи словно тончайшим острым клинком прорезал луч. Исходящий от него свет ослеплял своей прозрачностью, и толпа на трибунах, дружно охнув, застыла на месте, предоставив арену недоброй, леденящей кровь тишине. А луч стремительно приближался к цели, и целью его был меч Ланселя Грэкха, прикованный к моему горлу железной рукой рыцаря. Ослепляющий свет луча упал на гладкую поверхность стали. Невыносимое сияние заставило рыцаря отпустить меч и прикрыть лицо рукой.

Этого мига хватило, чтобы я, извернувшись змеей, вскочил на ноги. Грэкх среагировал быстро… и все равно опоздал: я уже стоял за его спиной, зажав в руке тонкую иглу, которую тут же вонзил в бычью шею – в ту самую точку, что ответственна за движения.

Никто не понял, что произошло: на глазах у публики рыцарь внезапно обмяк, затем опустился на колени, и его грузное туловище с грохотом ударилось о землю, да так и осталось лежать неподвижно, подобно низвергнутому каменному идолу.

Глашатай стоял у арки в замешательстве, не решаясь ступить на арену. Но Главный страж, теперь уже бывший, оставался недвижим, а толпа безудержно скандировала: «Палач! Палач! Палач!» – придуманное имя соперника Ланселя Грэкха никто и не думал запоминать.

Наконец глашатай все же отважился выйти из-под спасительной арки и, неуверенно ступая, приблизился к центру арены.

– Достопочтенная публика! – Он обвел взглядом зрителей и, заикаясь, продолжил: – Победителем боя и новым Главным стражем Пангеи, Хранителем Короля и государства королевской милостью объявляется Призрачный Мастер!

И в тот момент, когда звук моего фальшивого имени потерялся в хоре голосов ревущих трибун, глашатай поднял мою руку вверх в знак победы.

До лежавшего на земле бывшего Главного стража никому не было дела – народ приветствовал нового героя. Но я все же направился к нему, хотя бы для того, чтобы удостовериться, жив он или мертв.

– Ты куда? Стой! Церемония еще не окончена! – возопил глашатай, ожидавший, что я, как положено, поднимусь по ступеням на поклон Королю.

Отмахнувшись от него как от назойливой мухи, я склонился над распростертым на серой земле рыцарем и сомкнул пальцы на его шее. Обрубок продолжал кровить, пульс на сонной артерии слабо, но прощупывался: Грэкх все еще был жив. Я поднялся на ноги, обернулся к глашатаю, вперив в него прожигающий, полный ярости и безумия взгляд сквозь прорези конического колпака. Незаметно для всех я притянул его к себе за ворот расшитого кружевом бархатного камзола и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Ему нужен лекарь! Срочно! Он должен жить! – И, отпустив его, прибавил: – Ты отвечаешь за него головой! Приказываю тебе как Главный страж!

Глашатай покорно закивал и с плохо скрываемой дрожью в голосе промолвил:

– Ваша милость, Главный страж, осмелюсь напомнить – Король ждет, надо преклонить колено…

Преклонить колено! О да, ради этого я пришел и бился на арене, ради этого я разрушил планы Общины последнего лотоса, и нужно было завершить задуманное Я согласно кивнул и уверенным шагом начал восхождение по каменным ступеням к королевской ложе, ведя за собой вереницу «собратьев»-палачей, как и полагалось по этикету. Я знал, что под одной из белых мантий скрывается мой приятель Деван, и я очень надеялся, что ему хватит сообразительности не вмешиваться в ход событий.

 © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop