Иллюстратор. Глава 27.

Глава 27. Возвращение демона

До Праздника Памяти оставалось около месяца, времени было вполне достаточно, чтобы как следует обдумать план Марка, обсудить детали, выявить слабые места, которых, по моему мнению, было предостаточно, и проработать все до мелочей.

Каждый день у костра устраивались собрания, но я не принимал в них участия, главным образом чтобы своим присутствием не раздражать Марка. Он обещал не препятствовать нашей близости с Верой и держал свое обещание, но невооруженным глазом было видно, каких трудов ему стоит не сорваться. Так что я старался держаться от него подальше, насколько это было возможно. Да и к тому же я не был участником миссии, мое дело было – дождаться лотоса, не вмешиваясь ни во что.

И я проводил это время с толком. Вооружившись полученными от Мудреца знаниями, я творил в пределах дозволенных мне рамок. Наверное, это были единственные счастливые дни из тех, что мне довелось провести в Пангее, ведь я наконец смог заняться тем, для чего был рожден.

Волшебная Кисть теперь всегда была под рукой, и я очерчивал ею в воздухе пустоту, создавая вначале рамку; затем на невидимом полотне возникали мерцающие штрихи, постепенно принимающие самые различные формы и цвета; объемное полотно оживало то раскидистыми гибкими лианами, сплетенными в удобный гамак, то прозрачным ручьем, берущим начало из воздушного родника, сокрытого от человеческих глаз. Для Веры я нарисовал фонтан во дворе ее дома; при приближении к фонтану струи начинали синхронно изгибаться в ритме зажигательного танца, сливаться в воздухе в чарующем полете в водяные кольца и спирали, чтобы, вырываясь из круга танца, потом с грохотом упасть вниз, наполняя водяную зеркальную гладь просторной ниши бассейна. Сквозь золоченую решетку Вера могла видеть оживающие на глазах картины: распускающиеся лотосы, резвящиеся яркие бабочки, птицы с потрясающим оперением, исчезающие в вышине безоблачных небес. Та искренняя радость, которую она испытывала, глядя на мои творения, наполняла меня истинным светом, с которым все казалось возможным, и я привносил все сияние пульсировавших во мне волн в каждое творение без остатка, зная, что свет, рожденный любовью, не иссякнет никогда.

Обретенное счастье дало наконец осознание того, что этот мир принадлежит мне, не полностью, конечно (красные линии рамок-ограничителей всегда стояли перед глазами), но многое в этом мире я мог перекроить, и даже больше – я ощущал в себе силы и способность сделать это.

Это было сродни управлению ветром: я начал осязать невидимые для других воздушные массы – сгустки энергии, касаясь которых чувствовал покалывание в кончиках пальцев, и чем мощнее было энергетическое поле, тем сильнее кололо пальцы. Теперь казалось странным, как же я раньше не замечал этих облаков, которыми был наполнен весь окружающий мир и которые оказались на удивление податливым материалом. Подобно глине, воздушные массы превращались в моих руках в материю любого рода, принимая форму того или иного предмета – от декоративной фарфоровой статуэтки до меча с острым клинком, от ледяной родниковой воды до обжигающего пламени.

Раньше я ощущал себя чужаком в мире Пангеи, я и сейчас не стал его частью, но Пангея стала частью меня самого; податливыми нитями воздушных облаков этот мир вплетался в клетки моего тела, колким туманом обволакивал разум, неся идеи, тончайшие волны которых я мгновенно улавливал и творил, повинуясь вдохновенным порывам.

Порой возникали и иного рода волны – непохожие, отдаленные, мимолетные. Подобно забытому сну, они поднимались из недр памяти и, не успев овладеть мной, мгновенно оседали, прячась в самые укромные уголки. Когда мог, я улавливал их и благодаря им узнавал, что готовит мне предстоящий день; детали будущего были недоступны, но эти волны в общих чертах давали представление о ближайших событиях. И тогда я начинал искать знаки, слагающие цепочку этих событий, подозревая, что именно так говорит со мной сила, направляя куда-то.

В то утро, очнувшись от напрочь забытого сна, я почувствовал смутную тревогу. Обхватил голову руками и стал вызывать в памяти сновидение, но тщетно – ни одна картинка не всплывала в уме.

Оставив это занятие, я пошел умыться. Распахнул дверь бани и вдруг, споткнувшись о порог, распластался на деревянном полу. Дверь с грохотом стукнула о стену, и я услышал звон разбивающегося стекла. Чертыхнувшись, поднялся на ноги и обнаружил на полу осколки зеркала, разлетевшегося вдребезги, – не выдержав удара, оно сорвалось с двери.

Если бы кто-то наблюдал за мной со стороны, то он заметил бы, как остекленели мои глаза, как застывшим взором смотрю я на осколки. А на самом деле, вглядываясь внутрь себя, я смотрел на внезапно явившуюся мне картину из тревожного сна прошедшей ночи. В этом сне я в одиночестве брел по заснеженной пустыне, по колени утопая в белых сугробах; ледяной ветер колючими иглами пронзал лицо, и я сомкнул слезящиеся глаза; холод проникал сквозь одежду, и я сильнее кутался в воротник куртки, воротник был теплый и влажный и почему-то скользкий, но я не придавал этому значения, главное – он согревает, вдруг воротник начал двигаться, сильнее и сильнее сжимая мою шею, стало трудно дышать, и я силился сорвать его. И тут до меня дошло, что это никакой не воротник, а змей, и картина тотчас поменялась: змей больше не обвивал мою шею в попытке задушить, а парил в воздухе рядом со мной; время от времени он обращал на меня огненно-желтые глаза, и я преисполнился знанием, что змей – не враг мне, он – мой хороший приятель, услужливый проводник по заснеженной пустыне, вот только куда я иду и зачем, я никак не мог вспомнить, но находил это неважным – важен был лишь этот путь одинокого странника по безлюдной пустыне.

Вспомнив сон, я укоренился в предчувствии, что наступивший день привнесет в мою жизнь хаос, опасность, перелом.

Дальше все шло как обычно: я навестил Веру, а после отправился в лес, чтобы в уединении писать картины волшебной Кистью на воздушном холсте. Но ощущение тревоги было чрезвычайно стойким и не оставляло ни на минуту, отдаваясь горьким привкусом в каждом дуновении ветерка, в шелесте опадавшей листвы, в шорохе земли под ногами. Весь день я ждал чего-то, вызывая в уме разнообразие страхов на любой вкус, картины всевозможных ужасов, пугая себя так, чтобы истинный страх, когда придет его час, оказался бы слабее придуманного.

День между тем подходил к концу, уже стелился вечерний туман, подготавливая приход ночи, и я, как всегда в это время, шел привычной дорогой к дому Веры. В траве стрекотали сверчки, шелестели деревья на ветру, и во всем этом не было ничего необычного. Я подошел к калитке, просунув руку, отодвинул защелку, и тихо скрипнула деревянная дверца, все как обычно, как всегда, ничего странного не происходило, вечер, как добрый знакомый, радушно принимал меня, обещая покой. С самыми лучшими ожиданиями я переступил порог дома в надежде, что через мгновение дорогой моему сердцу теплый взгляд обратит все мои тревоги и сомнения в прах.

Но за дверью меня ожидала тьма, и явственный замогильный холод, рожденный по ту сторону земли, заполнил атмосферу.

Кьяра, едва успевшая прошмыгнуть за мной, тихо мяукнула и прижалась к моим ногам. За спиной лязгнул дверной затвор: назад пути не было. Я понял, что попал в ловушку, еще до того, как пламя свечи разоблачило знакомую кривую ухмылку и огненный блеск злобных оранжевых глаз. Сагда… Друг, предатель и враг.

Испытал ли я страх? Нет, ничуть. Скорее облегчение: досаждавшее весь день чувство тревоги исчезло. Кисть, данная Создателем, была со мной, и я был тем, кому предназначалось менять очертания этого игрушечного мира, срывая его оболочки, словно одежды. Кое-что можно было стереть, как стирают с бумаги плохо сделанный набросок. И первое, что пришло в голову, – уж не стереть ли мне Сагду (в мыслях я все еще называл его Сагдой, хотя давно уже понял, с кем в действительности имею дело)? Но прежде я должен был узнать единственное, что в тот момент интересовало меня.

– Что ты сделал с Верой? – спросил я.

– Ничего, успокойся, – миролюбивым тоном поспешил заверить Сагда. – Ее увела Ради. Обманула, конечно, сказав, что ей срочно понадобилась помощь, нездоровится, мол. Но это только во благо… Я подумал, что для нашей беседы свидетели не нужны.

«Ради… еще одна предательница, – подумал я, – но ее извиняет любовь».

На днях она подошла ко мне, пытаясь объясниться, искала моего прощения за то, что вовремя не предупредила.

«Помнишь, накануне вашего полета к зиккурату я просила твоего совета? – сказала она. – Я склонялась к тому, чтобы расстаться с ним… Пришла к нему ночью с намерением раз и навсегда покончить с нашими отношениями и, пусть это странно прозвучит, в ночных потемках сумела лучше его разглядеть. Без стука отворила дверь его избы, но он вовсе не удивился моему внезапному вторжению – стоял в прихожей, будто бы поджидая меня. Сагда всегда был такой дерганый, нервный, неуверенный в себе, а тут ночь обнажила его истинную суть: зажженная лучина роняла рассеянный свет на его лицо и плечи, которые вдруг распрямились, осанка стала горделивой, во взгляде читалась сила, уверенный покровительственный взор был устремлен на меня. Я словно повстречала другого человека… в той же оболочке, но совсем другого. Это как змеи меняют кожу, только тут наоборот: кожа осталась, а суть изменилась. И мне предстояло узнать этого нового Сагду. Не буду скрывать, то, что мне открылось, моментально пленило меня, этой силе мне нечего было противопоставить, и я сдалась, забыв о сомнениях, ведь они относились к тому, прежнему Сагде. И утром, когда все собрались на поляне, я провожала другого Сагду, непокорного судьбе, вызывающе дерзкого, уверенного в собственной силе. Я без колебаний отдала ему свое сердце и даже сейчас не жалею о том... Я жду его до сих пор, кем бы он ни был, несмотря на предательство, несмотря ни на что. И я жалею лишь об одном – что не сообщила тебе о произошедшей в нем перемене, не намекнула, чтобы ты поостерегся. Прости меня, если сможешь, или хотя бы попытайся понять!»

И я понял, только гораздо раньше, тогда на вершине зиккурата, когда узнал безжалостного обидчика Кьяры, того, кто скрывался под личиной лекаря Сагды. Тогда же стало ясно, что Сагда меня не предавал – он никогда бы так не поступил, особенно если учесть, что он, как никто, ратовал за успех миссии, ведь это было непременным условием возвращения волшебной Кисти, с помощью которой он наделся вновь обрести сына. Правда в том, что от отца, одержимого навязчивой идеей воскрешения сына, ко дню нашего полета к зиккурату уже ничего не осталось. Его место заняло иное существо, у которого были свои мысли насчет последнего лотоса, по-видимому, идущие вразрез с планами Общины. И теперь… теперь я намеревался стереть его с картины этого мира.

Пусть он и нагонял жуть своим видом, пусть и представлял некую угрозу, но она была устранимой, и я не спешил действовать, желая разузнать причину его визита.

Уверенным шагом я прошел мимо Сагды, стоявшего со свечой в руках, в комнату, где поудобнее устроился в кресле, закинув ноги на табурет. Пробурчав что-то себе под нос, Сагда последовал за мной и занял кресло напротив.

– Зачем ты вернулся? – спросил я.

– У меня к тебе дело. Я пришел предложить мир и сделку.

– Я сейчас о другом: зачем ты вообще вернулся?

Сагда откинулся на спинку кресла и слегка улыбнулся:

– А я никуда и не исчезал. Ты думал, что, прогнав меня из своего кошмарного сна, навсегда избавился от меня? Нет, ты всего-навсего оставил меня про запас, переместил из одного сна в другой, забытый или, точнее, тот, который еще не приснился, что, впрочем, одно и то же. Твои демоны всегда в твоей голове, спишь ты или бодрствуешь, преуспеваешь или оказываешься не у дел, они могут таиться в сумеречных глубинах твоей души сколь угодно долго, ничем не проявляя себя, ожидая удобного момента, сигнала, чтобы выйти на свет. Ты сам был тем, кто неосознанно привнес меня в начертанный тобою наспех набросок этого мира. Привнес, как частицу себя самого, погребенную в воспоминаниях о кошмарном сне, в котором тебя обманом заманили в логово коварного змея, и этот змей лишил тебя голоса, а заодно и веры в любовь.

Разве ты не узнал меня, Камаэль? Ты ведь помнишь, чем закончилась наша встреча в каньоне?

Я попал не в пустыню, нет. Предоставленный сам себе, бесплотным существом я бесцельно блуждал по лесам, населенным такими же бестелесными неприкаянными созданиями – духами леса, пока не набрел на топкие болота, где шелесту камыша вторил шорох пестрых созданий средь зарослей густой травы. Создания эти, как волны, двигались, шипели, дышали жизнью… Они все были звеньями одной цепи. Недолго думая, незримой дымкой ядовитого эфира я порвал звено и, тут же сомкнув, заполнив собой образовавшуюся пустоту. Примитивные существа не различили подмены, а я вновь обрел плоть и даже какое-то подобие семьи, которую когда-то хотел обрести твоими стараниями. Однообразно, бесцельно, примитивно, не под стать своему высокоразвитому, обогащенному вековым опытом сознанию, но я существовал. И это было лучше, чем витать в туманах дремучего леса, отдаваясь пугающим голосом в голове заплутавшего путника.

Но моему безмятежному пребыванию в змеиной семье не суждено было продлиться долго. Меня убили. Убил Сагда-лекарь, чьи вены уже успели впитать порочную змеиную кровь. Движимый животной яростью, он разорвал мое туловище на две половины. Но снова превращаться в ничто никак не входило в мои планы. Так что мне ничего не оставалось, как по-воровски проникнуть в оболочку этого несчастного и затаиться, ожидая подходящего момента. 

Тогда я еще не понял, насколько мне повезло, сколько преимуществ имеет человеческая оболочка в мире Пангеи. Постигая страницы разума Сагды, я делал множество открытий о здешней жизни, о страшной судьбе, которая ожидает всех представителей фауны этого мира по прихоти кровожадных жрецов Королевы. Тогда я пришел к заключению, что определенно не желаю возвращаться в оболочку змея. Но и контроль над телом Сагды был мне недоступен: мой исстрадавшийся дух был третьим лишним в нескончаемой борьбе между обращенным змеем и Сагдой-человеком. Сознание змея мне было не интересно – человек занимал меня гораздо больше. И я ждал того момента, когда человек ступит в темную бездну, когда рассудок его окажется во власти тьмы, когда воля его подчинится наваждению, наваждение даст ложную надежду, а надежда, как верно заметил Мудрец, станет одержимостью; как только это произойдет, моя демоническая природа восторжествует над его воспаленным разумом, и я, демон, рожденный Тьмой под именем Ботис, подменю собой сознание Сагды – бывшего лекаря.

И снова удача улыбнулась мне! По мере того как разум Сагды лелеял и взращивал крамольную надежду на воскрешение сына, ее далекие от света ростки рождали тени, которые множились, во сто крат превосходя добродетели лекаря, обволакивая его сознание густым беспросветным маревом, не оставляя ни просвета, открывая врата для всякой нечисти вроде меня. И я спокойно ступил в распахнутую дверь, вытеснив в небытие то, что осталось от Сагды-человека. Я – потерянный в бесконечности миров демон — обрел человеческую плоть.

– Пришлые, что зажигали лучины в той покинутой деревне... Это не свет их прогнал? Их привлекла тьма, ведь так? Не от света бежали они, а слетелись к средоточию злой демонический силы... – не столько спросил, сколь констатировал я очевидное. – И как прикажешь тебя теперь называть? Сагда? Ботис? Кто ты?

– Называй меня Сагда в память о прежнем обладателе этой оболочки и его страданиях. Кроме того, так меня называет Ради.

Произнеся имя женщины, Сагда-Ботис мечтательно закатил глаза.

– Но чем тебе не угодил последний лотос? Для чего ты предательски выдал меня стражам, не дав его сорвать?

Демон снова улыбнулся, источая уверенное обаяние, которого так недоставало лекарю:

– Я за этим и пришел... Чтобы все тебе рассказать, а позже ты решишь, что с этим делать. И возможно, мы придем к соглашению, – сказал он и потер ладони, откинувшись на спинку кресла.– Дело в том, — продолжал он, — что вместе с человеческим телом я обрел надежду на земное существование, бесхитростное, простое, не отравленное разъедающими разум иллюзиями предназначения и целей; я бы мог обрести дом, куда ты должен был меня отправить из далекого каньона забытого сна. Но, может, оно и к лучшему, с тех пор я много думал и понял, что дом – это не место, его не отыскать ни в одном из миров, сколько ни ищи, потому что твой дом всегда при тебе, он неотступной тенью следует за тобой сквозь годы и время, и имя ему – одиночество. И куда бы ты ни шел, от него не скрыться, какие бы миры, страны и лица ты ни менял, из этого дома тебе не уйти никогда, и потому любой другой «дом» неизбежно будет не мил. Я понял это, глядя на Ради. Наблюдая за ней, я понял также, как избавиться от вечного груза одиночества, как покинуть дом. А ведь как все просто – его стоило разрушить! Ради разрушила свой дом, подчинив свои нужды заботам о Сагде. Она дарила любовь и тепло, не получая ничего взамен. И это было несправедливо. Тогда я понял, что должен разрушить стены своего дома, впустив в сердце свет любящих глаз Ради. Если она зализывала раны Сагде, утопая без остатка в безмолвии его страданий, то я верну подаренный ею свет, окружу ее ответной заботой, и мы построим наш общий светлый и теплый дом, сокрытый от всех, недоступный мраку Пангеи. Но лотос... он был явной помехой моим планам. Копаясь в разуме Сагды, я разгадал главный секрет цветка, доступный разве что Мудрецу. Мне известно о вспышке света, которая уничтожит все живое, все тени падут от его сияния... и я, демон, и Ради, моя жена, и наш дом. Чтобы не допустить этого, по крайней мере раньше времен, я не дал тебе его сорвать. 

– Но чего ты хочешь от меня сейчас?

– Я понимаю, что свет рано или поздно вспыхнет, Пангея не вечна. Но я также знаю, что ты вновь владеешь Кистью и в состоянии оказать мне одну услугу по старой дружбе – набросать нас с Ради в какой-нибудь далекой, тихой вселенной, там, где слыхом не слыхивали о Пангее.

Теперь уже усмехнулся я:

– Ты своим змеиным коварством уничтожил Сагду, моего друга, с какой стати мне помогать тебе?

– Сагда сам себя уничтожил. Он самолично впустил тьму, подчинив все свои мысли чуждой свету идее, его личность поглотила тьма, он сам стал тьмой. Я лишь занял освободившееся место. Поверь, когда я окончательно переступил порог его сознания, от личности Сагды оставались лишь одни воспоминания.

– Допустим, – сказал я. – Но ты начал с того, что заговорил о сделке. А сделка подразумевает, что оба ее участника получат в результате какую-то выгоду. Ты, избегнув забвения, получаешь жизнь, а в чем моя выгода? Что получаю я?

Сагда в очередной раз потер руки, и глаза его блеснули яркой вспышкой пронзающих лучей.

– Вот мы и подошли к самой сути... – начал он, не отводя от меня пристального взгляда. – Аурелие здесь, в Пангее.

Право, я был разочарован.

– Для меня это не новость, – сухо произнес я.

Странно, но Сагду нисколько не удивила моя реакция, скорее он ожидал чего-то подобного. Приторно улыбнувшись, он произнес: 

– Но я уверен, что ты не знаешь, где именно ее искать. Если быть точным, я могу указать место, где ты отыщешь ее в разы быстрее и наверняка. Могу поспорить – там ты меньше всего ожидаешь ее увидеть.

– И ты готов назвать мне это место в обмен на мою иллюстрацию?

– Я не просто назову место, я открою тайну, – многозначительно заявил он.

– Хорошо, – охотно отозвался я, – но я хочу внести некоторые коррективы в наше соглашение.

– Я весь внимание.

– Ты называешь место, после чего я решаю, стоит ли твоя тайна моей Кисти и моего времени. Если ты уверен в ценности известного тебе секрета, то это условие более чем приемлемое.

Сагда заерзал в кресле, но его колебание было недолгим.

– Уверен, – твердо выпалил он. – Тебе захочется узнать больше, и ты не останешься равнодушным.

– Что ж, по рукам! – сказал я, при этом не помышляя о том, чтобы протянуть демону руку.

Сагда-Ботис встал с кресла, я сделал то же самое; он приблизился вплотную ко мне, отчего моего тела коснулась мимолетная струя холода, и вполголоса прошептал:

– Она – в Долине кристальных озер, в самом королевском замке.

– Продолжай! – сказал я, тем самым предопределив будущее демона и его возлюбленной.

 © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop