Иллюстратор. Глава 25.

Глава 25. Без чаепития

Все повторялось заново. Снова дорога, только не городская мостовая, а грунтовый путь, проходящий в черте королевского замка; снова двое Хранителей, но других; снова я, скован и нем; и снова рыцарь Лансель Грэкх – властен, силен и во всеоружии.

Мы снова встретились глазами, когда моим конвоирам пришлось отвлечь рыцаря от тренировочного боя. Грэкх с огромным мечом в руке демонстрировал свою лучшую форму, швыряя многочисленных соперников направо и налево, отчего поляна, где упражнялись рыцари, имела вид настоящего поля боя с лежащими на траве без движения воинами.

Наши глаза встретились, и во взгляде рыцаря вспыхнувшая было радость узнавания сменилась столь же безотчетным гневом; изувеченный глаз еще сильнее налился кровью. Можно было не сомневаться, что на этот раз Лансель Грэкх не станет кормить меня пирожками. Мощный удар в живот, согнувший меня пополам, стал тому подтверждением. «Нет, чаепития определенно не будет», – подумал я, скорчившись на траве от нестерпимой боли.

– Лживый гаденыш! – услышал я. – А вот и мой кинжал! – Грэкх выдернул из моего сапога памятные ножны, с которыми я уже успел свыкнуться. – А вы, остолопы, даже не потрудились его обыскать! Прочь отсюда! – прикрикнул он на моих конвоиров, которые только и ждали случая покинуть непредсказуемого в безудержной ярости начальника. — Как ты ловко провел меня! Сегодня чая не будет, – точно прочитав мои мысли, произнес Грэкх, волоча меня за шкирку, словно котенка, по холодной и мокрой от утренней росы траве.

Я видел, как в вышине проплыли крыши помпезного дворца из красного мрамора, покрытые кровлей с отделкой из яркой позолоты. Видел вершины башен из белого камня, которые выглядели не столь торжественно: лишенные золотистых вкраплений, они меркли, теряясь на общем фоне, но тем самым еще больше подчеркивали красоту ансамбля.

Однако Главный страж вовсе не собирался принимать меня во дворце – он тащил меня к одноэтажному крестообразному строению с облупившимся фасадом, начисто лишенном окон. Вход охраняли два вооруженных обоюдоострыми секирами стража в белых одеждах свободного покроя, под которыми с трудом угадывалось их телосложение, головы покрывали такие же белые колпаки конической формы с прорезями для глаз.

Стражи молча расступились перед Грэкхом, за нами с грохотом закрылась дверь, и мы оказались в полной темноте. Грэкх отпустил меня, и я рухнул навзничь, проехав плечом по шершавой стене.

Кое-как поднялся и оперся о стену, глаза постепенно привыкали к царящему вокруг мраку. Я уже мог различить серебристую кольчугу Главного стража аккурат напротив меня, его руки в стальных перчатках и такой же стальной взгляд, который, затерянный во тьме, пронизывал до костей.

Нервно вращая в руках когда-то подаренный мне кинжал, Грэкх наконец заговорил:

– Здорово ты обвел меня вокруг пальца, прикинувшись психом! Я-то по простоте подумал, что ты – несчастный блаженный, которому грозят мучительные опыты в Цитадели, и по своей доверчивости пожалел тебя, отпустил, даже оружие дал для защиты, чтобы ты, бедненький, не достался лишенным милосердия жрецам Цитадели. А что в итоге? Королева, прознав, что это я перехватил тебя по пути в Цитадель, была вне себя от ярости. Она чуть не разжаловали меня в рядовые стражи, благо заменить меня некем. И это очень странно, не находишь? Из-за простого подопытного она бы так не бесилась. Потом я выяснил, в чем дело. Твой эффектный побег из Ямы – беспрецедентный случай, и он разоблачил всю глубину твоего лицемерия и расчетливости. Ты, может, и немой, но точно не слабый и точно не безумный. А Королева каким-то образом сразу поняла, кто ты, и потому приказала доставить тебя в Цитадель. Она и сейчас твердит о каком-то цветке, который ты якобы должен раскрыть. Но я думаю, все гораздо сложнее, а сложности я ненавижу. Мне плевать на цветок и на твою особенную ценность в глазах Королевы, плевать, даже если это правда и ты поистине имеешь значение. Я, простой кузнец и простой воин, вижу в тебе угрозу для себя лично: ты способен отнять у меня то единственное, чем я дорожу в жизни и что одновременно ненавижу, то, без чего не мыслю своего существования.

Я не понимал, о чем толкует Лансель Грэкх и чем я не угодил ему лично. Будь я способен говорить, попытался бы расспросить его про сумеречную ведьму. А вдруг мои подозрения небеспочвенны и это действительно она, изменившаяся, другая, но она? А Грэкх, в свою очередь, подозревает о нашем с ней совместном прошлом… А Королева? Какую роль в этой истории играет Королева? Я всей душой жаждал поговорить с этим жестоким воином, когда-то кузнецом, но я не представлял себя выводящим корявые буквы на стене в темноте под его стальным взглядом, не мог представить и его, вглядывающегося в накарябанные слова. Мне оставалось лишь слушать, а речь Ланселя Грэкха меж тем становилась все сбивчивей:

– Водоворот лжи... Он все сильнее затягивает меня. Она втянула меня в эту воронку... Все новые и новые потоки лжи увлекают меня глубже и глубже, а вырваться означает вырвать сердце, свое сердце... целиком. Я давно и смертельно отравлен... сотворенным ее порочным искусством, ядовитым мороком. Яд вгрызается в сердце изнутри, затягивая в необозримый омут ее колдовской притягательности, где я обречен вечно страдать, а покинуть его равносильно смерти.

Я слушал странную исповедь Главного стража. Исповедь предполагает тайну, а тайну может гарантировать лишь священнослужитель либо... мертвец. В моем случае, очевидно, было последнее – в живых оставлять меня Лансель Грэкх не собирался. Пока он говорил, мне удалось нащупать в наручниках слабое звено и немного ослабить. Медленно, незаметными движениями я старался высвободить запястье, но пока лишь сильно натер кисти и содрал кожу. 

Все это время я думал, что мы одни, но позже понял, что ошибался: в дальней части помещения отворилась дверь, и в нашу сторону двинулось нечто белое – кто-то, одетый точь-в-точь как стражи снаружи здания; не доходя до нас, он свернул влево и исчез, видимо, в одном из ответвлений крестообразного коридора. 

Грэкх, заметив, что привлекло мое внимание, поспешил утолить мое любопытство:

– Знаешь, что это за место? Это, так сказать, казарма, барак для палачей. Эти милые люди в белых одеждах – палачи, они – приверженцы особого культа, воины, впитавшие с молоком матери бойцовский дух и пренебрежение ко всяким излишествам, роскоши, особенно в быту. Они не раскрывают своих лиц, это – закон, все они – части единого целого, отряда палачей, самых умелых воинов Пангеи. Я побеждаю одного из них каждый год в бою во время Праздника Памяти, – с выражением неискренней гордости добавил Грэкх. – А почему я рассказываю все это тебе? Да потому, что ты не пойдешь к Королеве, ты пойдешь с одним из них. Я не хочу быть тем, кто лишит тебя жизни.

Грэкх резко поднялся и так же резко поставил меня на ноги. Обидно было донельзя: я так и не успел высвободить руки. Рыцарь ткнул меня в спину, и я, запутавшись ногами в сковывавших их цепях, снова рухнул, проехав лицом по острым камням пола. При падении мои плечи по инерции дернулись вперед и настолько резко, что правая рука высвободилась из оков, оставив с внутренней стороны частицы содранной с мясом кожи, а во мне – острую боль, от которой сжимались зубы. Я тут же быстро поднялся сам, чтобы не дать рыцарю возможности разглядеть снятый браслет; аккуратно, стараясь не звенеть цепью, зацепил свободно болтавшийся браслет пальцем, примкнув его ко второму браслету, создав иллюзию невредимости оков, и, подгоняемый толчками в спину, двинулся по темному коридору барака.

Разодранная щека горела огнем, во рту ощущался привкус крови, которая не переставала течь из разодранной губы. Проведя по губе языком, я нащупал дыру и сказал сам себе: «Ничего, раны заживут быстро; здесь, в Пангее, у меня это получается. Загвоздка в том, что к моменту заживления неплохо было бы оставаться в живых».

– Сворачивай направо! – грубо скомандовал Грэкх, и я повиновался. – Стоять!

Я уперся лбом в какую-то дверь. От удара ноги Главного стража она распахнулась, и в свете одиноко тлеющего свечного огарка открылась убогая комнатушка, больше напоминавшая собачью конуру. На полуразвалившейся тумбочке стоял графин с водой, рядом – пустая жестяная миска; на полу лежала циновка, по всей видимости, служившая кроватью. В углу комнаты, подобно белому туману, ни с того ни с сего обретшему форму, возникла знакомая безликая фигура в белом облачении. Приветствуя Главного стража, палач склонил голову.

– Перед тобой Незримый Ткач, – рявкнул Грэкх, – и последние минуты своей жизни ты проведешь с ним. От души желаю тебе, чтобы ваше знакомство не затянулось! Будь смирным, Камаэль, и тебе не доведется узнать, почему он носит это имя. — Потом Грэкх обратился к палачу: — Ты знаешь, что делать. Помни, его не должны найти! – Уже развернувшись к выходу, он добавил: – Не дай ему улететь!

За спиной Грэкха громко хлопнула дверью. Я опасался лишь одного – если палач решит убить меня прямо здесь, шансов на спасение не остается: в крохотной конуре убогого барака нет места, чтобы расправить крылья, и нет окон, чтобы улететь. И даже если мне каким-то чудом удастся одолеть этого Незримого Ткача, то в бараке хватает других воинов, и вряд ли кто-то из них примет мою сторону. Надо во что бы то ни стало выбраться наружу… Сбежать подальше от королевского дворца, от этого отряда палачей и стражей Ланселя Грэкха.

Мои наихудшие опасения не оправдались – палач вывел меня из барака, правда, мы шли другим путем – по левой части крестообразного коридора. Свет, показавшийся мне безмерно ярким после темени сырого помещения, резал глаза, но я был несказанно рад ему, полной грудью вдыхая ветреный воздух, суливший скорое освобождение.

Палач повел меня к поросшему густой зеленью холму. У изножия холма я осмелился оглянуться. Королевский замок, тренировочное поле, казарма, в которой жили палачи, – все это осталось позади, и сердце забилось сильнее в предвкушении, как я надеялся, свободы.

Мы обогнули холм, и теперь он возвышался по правую руку от нас, а слева отчетливо слышался шум воды – горная река несла свои воды к Долине кристальных озер.

Потихоньку я начал узнавать местность, которую недавно – или, как теперь казалось, давным-давно – обозревал с высоты полета вместе с гнусным предателем Сагдой. Я знал, что скоро появятся озера глубоких темных вод. Вот уже стали видны скалы, образующие ломаную линию берега. Шагов палача со странным именем Незримый Ткач не было слышно, но я точно знал, что он бесшумно следует за мной. Вокруг не было ни души, и действовать следовало незамедлительно. Я был готов выпустить на волю сдерживаемые до поры потоки бьющей через край силы, готов к поединку или к бегству – как угодно, свидетелем чему мог стать лишь ветер, свободно гулявший по Долине кристальных озер.

Мы подошли к обрыву; среди ломаных линий скал просматривалась узкая пологая тропинка; как пить дать, палач намеревался спуститься со мной по ней к тому безлюдному месту, где он и планировал покончить со мной.

Больше медлить нельзя. Не дожидаясь спуска, на вершине оврага я резко развернулся лицом к палачу; он тоже остановился, буравя меня острым взглядом сквозь прорези колпака и, как мне показалось, посмеиваясь. Но меня ничуть не заботило его настроение – сладостная боль под лопатками обещала скорый полет. В один миг я раскинул руки, на одной из которых повис болтавшийся на цепи браслет, сделал шаг назад и ступил за край оврага, лишившись опоры под ногами, и устремился в бездну, расправив крылья.

Радость полета и освобождения нахлынула свежей волной, отзываясь приятным холодком в груди. Но внезапно волна отступила, ушла, унеся с собою радость и явив досадное непонимание, уступив место панике. Нити натянутых нервов мешали мыслить, я недоумевал, как могло случиться, что вместо свободного полета я ощущал тяжелое давление сверху, как будто грузные небеса обрушивались на меня всей своей тяжестью, довлели надо мной плотным атмосферным сгустком, тянули вниз… и земля стала быстро приближаться.

Я попытался взмахнуть крыльями, но не смог. Крылья оставались распростертыми, но они не слушались меня: я не мог пошевелить ими, как ни пытался. Нечаянная воздушная подушка из раскинутых крыльев медленно опускала меня на землю. Упав у самой воды, я больно ударился о валуны и, не чувствуя ни единой мышцы спины, увидел перед собой существо в белой мантии с чуть съехавшим на бок колпаком. В руках палач победоносно держал иголки.

– Ты не смог управлять своим полетом, потому что был обездвижен вот этими иглами, – посмеиваясь, заговорил он противным гнусавым голосом. – Ты даже не заметил, что я оседлал тебя, недаром первая часть моего имени – Незримый. Я в совершенстве владею знанием всех меридианов, по которым циркулирует жизненная энергия, и всех точек, через которые на нее можно воздействовать, и с этим знанием связана вторая часть моего имени – Ткач. Ведь я могу обездвижить любого – спеленать.

Это был жестокий финал. Немой, с парализованными мышцами спины и рук, я окончу свою бездарно прожитую жизнь на берегу бездонного озера, затерянного в мире теней, безо всякой надежды когда-либо увидеть свет, да еще и в компании глумящегося надо мной до боли мерзкого существа.

Но это было еще не самое страшное. Дальше было хуже… Мой мучитель достал из заплечного мешка, спрятанного под просторной мантией, обоюдоострую секиру, из тех, что были на вооружении у охранявших барак палачей, и с тошнотворной методичностью принялся затачивать лезвие о примитивное ручное точило. Трение металла о камень производило лязгающий, дребезжащий звук, от которого хотелось заткнуть уши, зарыться с головой в землю, лишь бы не слышать его.

«Вжик, вжик…»

В монотонные звуки, продирающие до печенок, вклинивался мерзостный голос палача, самому себе под нос приговаривавшего:

– Будьте спокойны, ваша милость, Главный страж! Незримый Ткач позаботится о том, чтобы он не улетел.

 «Вжик, вжик…»

– Вот уже и ножик готов…

«Вжик, вжик…»

– Были крылышки – и нету.

Поистине безудержный страх разъедал остатки моей исчезающей под натиском непередаваемого ужаса души, где не было места надежде, и лишь сердце, отстукивая сумасшедшую дробь, желало вырваться из заточения униженности и беспомощности, в тщетных попытках гоняя по венам кровь, не давая усталому разуму уйти в небытие. Даже не стараясь призвать в союзники силы, я окончательно пал духом, был раздавлен, превратился в мелкую щепку на галечной крошке, которую вот-вот смоют темные воды кристальных озер.

Страх уничтожил меня. И силы оставались глухи, когда холодное лезвие отточенной секиры коснулось моего крыла.… Боли не было – иглы Незримого Ткача сделали свое дело, — но я явственно ощущал потерю – невосполнимую, безвозвратную, — когда слышал хруст разрываемых секирой крыльев под гнусавые смешки моего мучителя. И ожидание этой потери, а после горечь, опустошение утраты оказались гораздо страшнее всякой боли. И силы оставались глухи, когда я по-прежнему не мог пошевелиться, но был обречен смотреть, как отрезанные крылья пластами лежат на берегу, как перья касаются кромки воды. И силы оставались глухи, когда мучитель упивался моим бессилием, сверкая безумными глазами и мерзко посмеиваясь сквозь прорези белого шутовского колпака.

Вдоволь наглумившись, он вытащил из мешка цепь, соединил ее с цепью на моих ногах, а к свободному концу примотал камень.

«Вот, оказывается, как я умру… Камнем на дно…» – безучастно подумал я.

Почему-то вспомнилась Вера. Воспоминание вызвало чувство стыда и мысль: «Хорошо, что она не видит… Бескрылый ангел – жалкое зрелище…»

Когда палач затащил меня в воду темного озера, ощущение собственных мышц стало возвращаться – не сразу, постепенно, вместе с нарастающей болью на месте срезанных крыльев. Слабым огоньком мелькнула и тут же угасла надежда – мне не удастся вырваться, поздно, слишком поздно…

Камень неумолимо тянул вниз, я уходил под воду, только голова еще оставалась на поверхности. Мне вспомнился сон о расщелине со змеем, – как меня захлестывают потоки мифического водопада… после этого я проснулся во льдах. Может, сейчас все закончится? Я уйду под воду и проснусь, покончив с этой иллюзией навсегда...

Оставшийся во мне миллимикрон воли, подвигнутый частицей почти иссякшего стремления остаться в живых здесь и сейчас, заставил сделать глубокий вдох за секунду до того, как холодная вода коснулась дрожащих губ.

«Озеро бездонно, тьма идет из глубины…» – говорил Сагда. Теперь камень тянул меня вниз навстречу безжалостной глубоководной бездне кристальных озер. В легких пока еще был воздух, и я, наклонившись, попытался сорвать цепь. Но нет, все впустую: я был слишком немощен, а цепь, как и камень на ней, хорошо закреплена.

В ушах стучало, мои легкие вот-вот должны были наполниться водой, но вдруг глаз уловил неожиданное движение: казалось, будто какая-то большая рыбина нырнула с поверхности и тут же подплыла под меня. Я опустил голову вниз – это была вовсе не рыба, это был человек; с помощью какого-то инструмента он быстро разрубал звенья цепи. Это последнее, что запечатлела моя память, перед тем как воздух иссяк и вода попала в легкие, вырубив сознание.

Очнулся я от резкого спазма в желудке, из горла фонтаном вырывалась вода, смешанная с рвотными массами. Открыв глаза, я увидел серую гальку, а чуть поодаль – береговую линию, вдоль которой лежало распластанное тело палача – безошибочно мертвое тело. От очередного приступа рвоты раздирало горло, и что-то сильно врезалось в живот. Как выяснилось, я лежал на колене моего спасителя.

Как только меня перестало рвать, я сполз с этого колена и уселся на влажную гальку. И тут же меня накрыли два белоснежных крыла. Я было подумал, что чудесным образом возродились мои собственные крылья, но потом мое лицо утонуло в мягкой шерстке и я увидел огромные, как у лани, глаза. Кьяра… Да, это была она: моя милая, моя преданная Кьяра; роняя слезы, она слизывая шершавым язычком остатки крови с моего лица.

После нахлынувшей эйфории сознание вновь затуманилось. Пока я гладил Кьяру, плача от радости, в голове творился хаос: «Неужели Кьяра спасла меня? Следила за мной и спасла! Но как она смогла одолеть палача и нырнуть под воду?» Я определенно был не в состоянии здраво мыслить.

Вдруг я почувствовал чье-то присутствие – мы с Кьярой были не одни на берегу. Ну конечно… колено… Колено точно не принадлежало Кьяре. Вырвавшись из ее объятий, я посмотрел прямо перед собой и вверх: надо мной возвышалась фигура моего настоящего спасителя – мощные плечи, длинные черные волосы, собранные на затылке в хвост, темные угольки глаз, взирающих свысока, — во всем этом без труда угадывался Марк, кто же еще…

 «Только не он!» – промелькнула жалкая мысль. Мой разум отчаянно противился принять то, что Марку я теперь был обязан жизнью.

Я по-детски зажмурился, в наивной надежде спустя мгновение увидеть перед собой кого-то другого, но нет, этот мир снова посмеялся надо мной: Марк никуда не делся.

– Ты… – глухо выдавил я, подумав, что было бы проще, если бы он не вытаскивал меня.

Понимая, насколько недостойна эта мысль, я смутился, но ничего больше в голову не приходило, даже элементарные слова благодарности, спрятавшись в глубине, не желали срываться с языка.

– Я… – в том же духе ответил Марк, криво улыбнувшись. – Я знаю, что произошло, видел со стороны. Жаль твои крылья. Но я не мог начать действовать раньше.

Марк подал мне руку. Опершись на нее, я поднялся.

– Болит? – спросил он, указывая на место, где были срезаны крылья. – Кровь еще идет.

Я снял рубашку и брезгливо швырнул ее на камни. Мокрая, вся в грязи и кровавых разводах, она была мне отвратительна.

– Да, немного, – ответил я, солгав.

Раны воспалились, и боль обжигала, будто палач все еще резал меня. Но эта боль отвлекала, не давая разуму погрузиться в иную, куда более тяжелую душевную боль, порожденную унижением, отвращением к самому себе и — что еще хуже – осознанием того, что невольным свидетелем всего этого явился мой соперник. Да, именно соперник, и не имело смысла это отрицать, как и то, что подлинным источником моих теперешних страданий была гордость – обыкновенная человеческая гордость, в которой не было ничего возвышенного, ничего ангельского.

Устыдившись нахлынувших мыслей, я наконец произнес вслух то, что должен был сказать сразу:

– Спасибо, Марк! Я никогда не забуду, что ты сделал для меня!

– Это не для тебя, – в своей привычной манере ответил он.

– Знаю… Не расскажешь, как ты меня нашел?

– Расскажу, отчего же нет! Присядем?

Мы устроились на камнях, и Марк начал свой рассказ:

– Кьяра нашла Веру, прилетела на своих крыльях, вся в слезах, скулила, будто раненная. Стало ясно, что миссия провалена и вас с Сагдой надо спасать. Я решил идти сам. Взял самого быстрого коня с нашего пастбища. (Лишь тогда я заметил чуть поодаль, там, где начинался лес, привязанного к дереву скакуна.) Кьяра летела, показывая дорогу, а я мчался следом.

Ночью, когда мы были у стен королевского замка, Кьяра вдруг прижалась ко мне, накрыла крыльями. Я сбавил ход и огляделся по сторонам. Со стороны замка послышались шаги, и я, стараясь держаться с конем в тени, думал только о том, чтобы ничем не нарушить тишину. Почти бесшумно распахнулись ворота замка, и из них в сопровождении двух стражей вышел не кто иной, как Сагда, живой и невредимый.

Поначалу я решил, что стражи конвоируют его куда-то, возможно, ведут на казнь… я хотел так думать. Но не тут-то было. На Сагде не было ни веревок, ни цепей, вообще никаких оков, и он болтал со стражами как со старыми приятелями, они даже посмеивались над чем-то. Сложил два и два — и понял, как права была Вера, не доверяя Сагде. Было ясно: он предал тебя.

Дальше я доверился чутью Кьяры. Она нашла укромное местечко в кустарнике между холмов, и мы переждали там ночь. А наутро мы разглядели, как тебя ведет палач, и направились следом. Я порывался напасть на него еще по дороге, но Кьяра – на редкость умное создание! – меня остановила. Я стал свидетелем твоего неудавшегося бегства и свидетелем превосходного владения тайными боевыми техниками со стороны палача. Этот урод искусно тебя обездвижил, лишив возможности сопротивляться. Он превосходил и тебя, и меня во всем. Кьяра знала – я бы не справился.

Мне оставалось лишь одно – затаиться и ждать удобного момента. Главное, палач был абсолютно уверен, что он один и никто за ним не следит. Когда он, уже в воде, повернулся ко мне спиной, я подкрался и метнул нож, тот самый, с отравленным лезвием. Я знал, что попытка только одна, этот профессиональный убийца с нечеловеческой скоростью не даст мне воспользоваться второй. Но она и не понадобилась. Брошенный нож угодил в цель – палач развернулся корпусом, сжимая что-то в руке; не давая ему опомниться, я метнул второй нож, самый обыкновенный, и он попал точно в глаз. Из прорези в его дурацком колпаке хлынула кровь, на мантии расплывались алые пятна. В азарте я решил приблизиться и уже на незначительном расстоянии метнул третий нож, попавший палачу в самое горло. Не знаю как, но он добрел до берега, что-то блестящее выпало из его рук, и твой мучитель повалился наземь. Его тело билось в судорогах, дрожащие пальцы нервно царапали камни. Захлебываясь кровью, он несколько раз всхлипнул и наконец испустил дух.

Я подошел: между галечных камней угрожающе поблескивала остроконечная заточенная звезда – коварное орудие убийц, и я понял, что лишь чудом избежал смерти – достаточно было замешкаться, и я бы лежал сейчас на берегу вот этого озера, истекая кровью и леденея телом. Что было дальше, тебе известно. Я нырнул за тобой. Разрубил цепь секирой палача и вытащил тебя на берег.

Четкий и подробный рассказ Марка не оставил вопросов, кроме, пожалуй, одного, который я пока не решался задать.

Мы, не сговариваясь, подошли к распластанному у кромки воды бездыханному телу Незримого Ткача, которое, подобно савану, покрывала белая мантия, а лицо, как и прежде, скрывал надвинутый по самую шею конический колпак.

Ведомый любопытством взглянуть на лицо человека, который причинил мне столько боли, практически уничтожил меня, я наклонился и, нащупав пальцами края колпака, резко потянул за них.

– Лучше бы тебе этого не делать! – только и успел вымолвить Марк, но было слишком поздно.

От увиденного меня передернуло: полупрозрачная кожа была поражена язвами; ближе к носу кожный покров уплотнялся, образуя две крохотные ноздри; ни ресниц, ни бровей не было; волосяной покров на голове тоже отсутствовал, отчего сильно выделялись обтянутые кожей кости ассиметричного черепа. Но самое жуткое впечатление производили глаза, точнее, оставшийся после броска Марка глаз: выпученный, как у жабы, он был весь в наростах, а в центре чернело малюсенькое отверстие – зрачок, отныне и навеки устремленный в небо.

– И этот тоже… мутант, недообращенный какой-то… – проговорил я со смешанным чувством омерзения и жалости.

– Да, хамелеон. Палачи все такие, – ответил Марк, презрительно покосившись на мертвое тело. – Только создают их не в Цитадели, они – порождение обезумевшей природы; эти твари рождаются и живут для того, чтобы терзать и убивать. За долгие годы они утратили не только душу, но и человеческий облик – так проще терзать и убивать не похожих на них нормальных людей.

Немного помолчав, Марк спросил:

– Так что будем с ним делать?

Я смотрел на мертвого палача. «Терзать и убивать…» – беспрестанно вторило сознание. «Не дай ему улететь!» – раздавался голос Ланселя Грэкха в моей голове. «Были крылышки – и нет…», — приговаривал палач. Я как будто снова лишился крыльев, а вместе с ними своей потаенной самости, которая поднимала меня над суетой Нижнего мира. Вспомнилось вдруг, как на залитой светом поляне я писал картины, глядя на живые цветки лотоса, под сладкоголосое пение птиц… Неужели такое было?

Это существо не заслуживает жалости, решил я, и вслух в ответ на вопрос Марка отчеканил твердо:

– Камнем на дно!

Марку не надо было повторять дважды.

– Я только сниму с него одежду, она может пригодиться, – сказал он.

– Для чего?

– У меня есть кое-какой план. Поделюсь, когда прибудем в Ковчег.

Марк с моей помощью снял с палача белую, в кровавых пятнах мантию и вместе с секирой положил в свой рюкзак. Затем мы обследовали мешок палача. Там оказался целый арсенал: заточка для разных видов холодного оружия, металлические клещи, зубило, молотки, канаты… нашелся и набор остроконечных звезд – все, чем можно терзать и убивать.

С помощью зубила и молотка я освободился от цепей, и мы обвязали ими конечности мертвого палача. Прикрепив к цепям большой камень и удостоверившись в надежности крепления, оттащили тело в воду подальше от берега – Незримому Ткачу судьба уготовила кормить рыб в глубинах непроглядной бездны кристальных озер.

  © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop