Иллюстратор. Глава 24.

Глава 24. Сокровище башни

  Мы жили в поселении уже неделю. Я наконец сменил одежду. Мне подобрали по размеру удобные хлопковые брюки черного цвета и бежевую льняную рубашку свободного покроя, с короткими рукавами, какие были в ходу у местных жителей.

Как-то вечером, когда я бродил в сопровождении верной Кьяры вдоль свежевыкрашенных деревянных изгородей, за которыми утопали в зелени уютные домишки, в раздумьях о грядущем дне в который раз воссоздавая в памяти уже зазубренный маршрут к долине кристальных озер, ко мне подошла Ради. Заговорила она не сразу, словно не решаясь или раздумывая, с чего бы начать.

– Камаэль, – наконец, запинаясь, вымолвила она, – а ты знаешь, Мудрец жесток. Он так ловко, да еще и при вас, раскрыл всю мою подноготную… Вывернул все наизнанку, заставил сомневаться в том, что для меня было яснее ясного… Как только я увидела в Яме Сагду – зверя, но одновременно и человека, на долю которого выпало страшное, нестерпимое, а главное, незаслуженное испытание, – я искренне прониклась к нему. Мой отец также не заслужил этой боли, но безумие зверя притупило ее, а Сагда… он борется, каждый раз укрощая зверя внутри себя, чтобы вновь стать человеком, и я думала, что его, в отличие от моего покойного отца, еще можно спасти. Лишь ради него я последовала за Верой и остальными, будучи уверена в искренности своих намерений, честности и нерушимости испытываемых к нему чувств. Но семена сомнения, оставленные Мудрецом в моем сердце, не замедлили принести плоды, и я взглянула на Сагду другими глазами. Теперь он кажется мне иным, а чувства мои – миражом, сплетенным тенями бесчисленных страданий моего несчастного отца. Сагда никогда не станет моим отцом, мираж исчезает, и я вижу чужого, замкнувшегося в себе человека… и более того, одержимого неясными целями, что раньше воспринималось как часть его натуры, но теперь еще больше пугает и отдаляет меня от него. Меня охватывает порыв уйти отсюда, из Общины, от Сагды. Я гляжу на него и вижу змея, но я больше не желаю иметь ничего общего ни со змеями, ни с обращенными, тенями моего отца.

– Но тебя что-то останавливает, раз ты решила заговорить об этом?

– Я вижу, что он привык к моей заботе и ожидает ее, принимая как должное. И еще я вижу, что с ним происходит что-то скверное, его нельзя оставлять, и с моим уходом, боюсь, он станет беспомощен, как ребенок.

– И ты просишь моего совета? Почему?

– Я прошу совета у ангела.

– И ты туда же! – с легким раздражением посетовал я. – Посмотри на меня! Я – обычный парень, молодой и глупый, который озабочен поисками пропавшей подруги, и больше ничего.

Невысокая Ради смерила меня насмешливым взглядом из-под темной вуали бархатистых ресниц:

– Даже Мудрец признал в тебе пришельца из заоблачного мира Вечной весны, у нас их называют ангелами. Ангелы обретают крылья, а бог не раздает крылья кому попало, уж поверь! Вон, даже обращенные в Цитадели птицы утрачивают способность летать.

– Пускай так, но, как бы вы меня ни называли и кем бы ни считали, я не могу похвастать хоть сколько-нибудь положительным опытом по части чувств. Потому советчик из меня, прямо сказать, неважный.

– Позволь мне самой решать, к кому обращаться за советом! Мне интересно, что ты, молодой и неопытный ангел, думаешь: стоит мне покинуть Сагду или остаться с ним?

Тяжело вздохнув, я вынужден был отвечать:

– Ты сказала, что стала сомневаться в своих чувствах после того, как Мудрец намекнул тебе на их источник. И тут ты задумалась, откуда же на самом деле возникла привязанность к Сагде. Начала мысленно распутывать этот клубок и в конце концов докопалась до сути, нащупав изначальную нить. И твоя любовь, прости уж, что прямо употребляю это слово, казавшаяся тебе высоким и чистым небесным даром, продемонстрировала свою изнанку, или, если выражаться точнее, ты рассмотрела свою любовь вблизи, разделив ее на части и мелкие кусочки. Но даже цветок лотоса, несомненно прекрасный в своей целостности, перестанет очаровывать красотой, если разорвать его на части и каждую из частей вплотную приблизить к глазам. Мы получим уродливые асимметричные линии, покрытые разноцветными чешуйками, при этом сам цветок для нас полностью утратит свою привлекательность… и более того, перестанет и вовсе быть цветком. Так и с твоей любовью. Пока ты детально разбирала ее на кусочки, досконально исследуя и вскрывая суть, она утратила свою первозданную тайну, загадку, магию, попросту перестав существовать.

Ради ненадолго задумалась.

– А можно эти кусочки склеить и вернуть все назад? – спросила она.

– Не знаю. Я, конечно, не Мудрец, но я точно уверен в том, что не стоит анализировать чувства, от которых на сердце становится теплее. Спешите поддаться им, пока они не исчезли или пока не исчезли те, кто способен их испытывать, потому что, если верить Мудрецу, мираж – не только чувства, но и мы сами, а мир – бесконечная вселенная теней давно угасшего света.

Зачем я это сказал и что Ради могла извлечь из моего совета, невозможно было представить, меня будто бы накрыло невидимой волной, и поток слов хлынул сам собой без осознания и размышления.

Как ни странно, но Ради что-то для себя решила, и больше я в этот вечер ее не видел. А мне самому вдруг страстно захотелось повидать Веру. Ведь уже на следующий день я должен был взлететь к вершине зиккурата – священной башни — и добыть последний лотос. И возможно, если Мудрец сдержит свое обещание — а он, как мне думалось, не мог его не сдержать, — уже днем позже я смог бы воспользоваться Кистью и навсегда покинуть Пангею… и Веру…

Я искал ее повсюду: под навесом, где мы обычно обедали, в тихих аллеях окрестных садов, в питомнике для животных, где Вера часто проводила время, — но девушки нигде не было. Отчаявшись, я побрел домой, во временную, наспех сколоченную хижину, как вдруг увидел знакомый силуэт в лиловом платье, перетянутым пояском на тонкой талии. Девушка стояла на пороге дома, сложенного из темно-ореховых бревен, дверь была приоткрыта, и на крыльцо золотистым ковром падала полоска света. Дом принадлежал Марку, и я предпочел остаться незамеченным. Ускорив шаг, продолжил путь в свою хижину. И ни разу не оглянулся, хотя на душе кошки скребли.

Около хижины меня ждал Сагда. Я не удивился его визиту, мне было все равно. Он пришел с просьбой, на которую я ответил согласием, особо не задумываясь о ее содержании. И только с его уходом мне пришла в голову мысль, что и просьба, и вид Сагды были какими-то странными.

Он попросил взять его с собой, когда я полечу к башне. Но зачем ему это? Я так и не понял… или не старался понять. Он говорил что-то про дружбу, взаимовыручку, про чувство благодарности, которое испытывает ко мне. Как бы там ни было, я уже согласился. А не все ли равно? Пускай составит мне компанию, покажет дорогу к долине кристальных озер, если я собьюсь с пути. Вес его мне привычен и не тяготит, для полета он не помеха. Пускай! – подумал я, соглашаясь. Но теперь я не мог припомнить, что именно насторожило меня в его облике.

Ничего не чувствуя, кроме усталости, я перестал и вовсе думать об этом и, окунув лицо в мягкую подушку, повалился спать.

В центре поселения располагалась площадка для общих собраний со сколоченной из неровных досок импровизированной сценой, перед которой стояли в ряд простенькие скамейки. На этой площадке ранним утром следующего дня все члены Общины собрались провожать меня. Кьяра уже похлопывала своими крыльями, готовясь к полету и забавляя своих подружек по играм. Аггей, как всегда мрачный, с соответствующей моменту торжественностью и даже трагичностью вручил мне ключик из красного золота, с помощью которого предстояло открыть заветную дверь на верхнем этаже зиккурата.

Я стоял на сцене вместе с Сагдой и Кьярой, и десятки глаз взирали на нас с трепетом и надеждой. Вспомнив свои вчерашние сомнения, я окинул взглядом Сагду. «Что все-таки с ним не так?» – промелькнула мысль. Ради из толпы улыбалась ему как ни в чем не бывало, будто и не было никаких сомнений, да и разговора со мной тоже не было. Неожиданная догадка внезапно пришла на ум: «Именно! С ним все так! Он держится уверенно, стоит, выпрямив спину, взор устремлен вперед. Он больше не отрешен, не витает в облаках – в этом и есть странность… Но ведь это неплохо», – поспешил успокоить я себя. Да и некогда было разбираться со странностями Сагды – настало время расправить крылья и, достигнув долины кристальных озер, отворить вместилище лотоса.

Я поискал глазами Веру – она одарила меня улыбкой искрящихся изумрудами глаз; я улыбнулся в ответ, стараясь запечатлеть в душе тепло ее взгляда, мне хотелось забрать его с собой и сберечь навеки.

Появился Марк, от которого я ожидал проникновенных пламенных речей на публику, но он, к счастью, ограничился скупой благодарностью и пожеланием удачи.

И вот я подхватил Сагду; мы с Кьярой, подобно паре птиц, взмыли высоко в небо, прочерчивая след короткими вспышками ясной лазури в мареве рассветного тумана.

Вереницы белокаменных гор и темно-зеленое море лесов остались позади, внизу тянулись холмы, устланные разноцветными цветочными коврами ядовитых оттенков, а потом открылась головокружительная картина: с высоты полета мнилось, будто под нами разверзлась бездна – сама тьма глядела на нас из огромной котловины, желая поглотить, страша обрывистыми берегами и сплетенными в зловещей паутине артериями рек.

Это и были окутанные мрачной синевой кристальные озера, самое крупное из которых как раз сейчас находилось под нами во всей своей пугающей красоте.

За ним распростертые чередой гигантские впадины, воздвигнутые великим творцом колыбели темных вод, контрастировали с аляпистыми узорами цветочных холмов, и возникающая полярность, граничащая с вычурностью, оставляла противоречивое впечатление аномальности, фантастичности, необъяснимой привлекательности абсурда.

– Почему эти озера называют кристальными? – спросил я Сагду, с трудом перекрикивая ветер.

– Они страшно красивы, не находишь? Но страха в них больше, чем красоты, – прокричал в ответ Сагда. – Это единственный источник кристально чистой воды в Пангее. Их глубина неизмерима, и тьма идет из глубины; из-за этого воды кажутся мутными, тяжелыми, но тем не менее они чисты, кристально чисты.

Долина кристальных озер была последней точкой небесного маршрута перед священной башней, на которую мне предстояло взлететь. Я узнал зиккурат издали. Башня выделялась на фоне других сооружений королевского замка своей непохожестью, касающейся в первую очередь архитектурного стиля, далекого от того, в котором был выполнен основной ансамбль замка. Если другие башни представляли собой строения, защищенные отвесными стенами из багрового мрамора, с вплетением узеньких резных окошек на стенах, разрезающие небосвод остроконечными пиками вершин, отделенные друг от друга потоками бурлящей реки, стекающей с видневшихся в отдалении гор, то зиккурат, стоящий обособленно, выглядел как монумент, возведенный в иные времена иной цивилизацией, существовавшей в далекие незапамятные времена. Если сказать точнее, это была не башня, а пирамида, состоявшая из семи ярусов с огромными террасами, облицованными обожженным кирпичом, который под воздействием вековой пыли приобрел серовато-землистый цвет, разбавленный красными пятнами на месте множественных сколов, зато позолоченное основание пирамиды, почти не тронутое временем, ярко сияло, и сияние это придавало конструкции благородный и неприступный вид.

Сверху я заметил плотное двойное оцепление стражей. Из соображений безопасности нам с Кьярой пришлось подняться на недостижимую взору высоту и оттуда, подобно коршунам, приметившим добычу, спланировать к цели.

Кьяра, сложив крылья, первой опустилась на седьмой этаж зиккурата. Потом и мы с Сагдой ощутили под ногами шероховатый пол верхней террасы священной башни.

Я ожидал увидеть какое-то отдельное помещение за титановой дверью – сердце святилища, достойное хранить бесценную реликвию. Но на полупустой террасе, оголенной перед потоками ветров, не оказалось ни комнаты, ни какой-либо иной подобающей постройки, заслуживающей высокого статуса. Посередине террасы прямо из пола торчал неприметный железный ящик, явно дисгармонируя со всем остальным, разве что пыль на нем лежала вековая. Я подошел и обнаружил небольшое резное отверстие для ключа. Ключ, лежавший на моей ладони, идеально подходил к этому отверстию – чтобы понять это, хватило одного взгляда. Определенно, это и была та самая титановая дверь.

Кроме монотонного завывания ветра, не слышно было ни шороха. Задача казалась чересчур простой, элементарной, и это настораживало. Погладив Кьяру по головке, я знаком велел ей отойти, а Сагду шепотом попросил держался рядом с ней – так мне было спокойнее. Ничто не угрожало моей миссии. Я вставил ключ в замочную скважину и решительно сделал два оборота по часовой стрелке – замок ничуть не скрипел и с легкостью поддался. Очевидно, его не так давно открывали, и это мне совсем не понравилось.

Отворив крышку, я было подумал, что внутри спрятан еще один ящик, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это цветочный горшок черного цвета с высокими стенками, в котором сквозь золотые песчинки и белые галечные камушки проглядывал нежно-салатовый стебель, еле поддерживавший поникший, но определенно живой цветок с сомкнутыми кроваво-красными лепестками.

То был последний лотос Пангеи, и он спал, оставленный солнцем, печально склонив голову, будто от усталости, накопленной в ожидании своего часа, которое длилось без счета и перерастало в бесконечность. Аромат цветка всей своей насыщенной сладостью с тончайшими терпкими полутонами наполнил меня целиком, пропитывая каждую клеточку, обволакивая каждую мысль, погружая в грезы о давно ушедшем мире Вечной весны, эфемерном, как воображение спящего, перенося меня к покинутому лесному озеру, где я рисовал рождение запертых в цветках душ, наслаждаясь безмятежным созерцанием величайшего из творений небес.

Внезапный раскат грома вмиг разорвал гармонию сладостного наваждения, возвращая меня из сна, безжалостно руша грезы. Озеро, плывущие по нему лотосы, раскрывающиеся первым лучам солнца, пленящий терпкий аромат – все отдалялось, стихало, меркло, оставляя взамен шероховатую землистую поверхность верхнего яруса зиккурата, а позади…

Обернувшись, я замер в ужасе, не желая верить собственным глазам. То были не раскаты грома, то было яростное, захлебывающееся в неестественно громких хрипах шипение гигантского змея, а еще отчаянный визг Кьяры. Змей стиснул ее шею и сжимал все плотнее, отчего она давилась собственным криком, переходящим в высокие ноты жалобного писка.

Все мое существо стало наполнять отчаянное негодование. Я был готов положить конец этому безумному наваждению, задушив змея голыми руками. Двинулся навстречу чудовищу, но внезапно услыхал голос, который тут же парализовал меня.

– Еще шаг, и она умрет, – протяжно прошипел змей.

Несомненно, это был тот самый змей, которого я ранил в Яме и которого спас: те же желто-оранжевые глаза, то же склизкое туловище. Сагда… Я даже разглядел не до конца затянувшийся след от оставленной мною раны. Но взгляд змея был совсем иным – от безумия и боли обращенного в нем ни осталось и следа, он источал твердость, несгибаемую волю и холодный расчет, никак не вязавшиеся с обличьем зверя. Я осознал, что оправдалась наихудшая из догадок – я однозначно понимал, где имел несчастье наблюдать этот пронизывающий взгляд и где я имел несчастье слышать этот уверенный голос.

Сердце бешено колотилось, но, отвергнув силы, я отступил. Слухом я уловил, как по боковой лестнице, стуча каблуками, к вершине спешат стражи. Вооруженные арбалетами воины тут же окружили нас кольцом и постепенно перемещались, сужая радиус в ожидании приказа своего командира. Но вместо этого услышали шипение свирепого мутанта, продолжавшего сдавливать шею моего несчастного, похожего на кошку зверька:

– Это я поймал сбежавшего из Ямы преступника по имени Камаэль! Он вознамерился похитить священную реликвию зиккурата. Я предотвратил это злодеяние.

Воины вместе со своим командиром замерли в нерешительности, ведь они впервые лицезрели разумного обращенного, способного не только говорить, но еще и здраво рассуждать, обращенного, готового передать в руки правосудия беглого преступника. Следует, правда, отдать должное командиру: он быстро пришел в себя и сумел позаботиться о главном.

– Быстро осмотреть хранилище! – скомандовал он. – Цветок еще там?

Один из воинов поспешил к ящику, заглянул в него, убедился, что святыня на месте, захлопнул крышку и вытащил торчащий из замочной скважины ключ.

Мой взгляд задержался на ключе, с таким трудом добытом и так бездарно утраченном, скользнувшем в карман стража. Горечь обиды закралась в сердце, не находя выхода. Сорвать последний лотос можно было только сейчас… либо никогда, и надо было срочно что-то предпринять. Но что я мог сделать, когда Кьяра оставалась заложницей предателя, и змей ни на секунду не позволял забыть об этом, сверля меня холодным взглядом и одновременно сильнее стискивая шею Кьяры. Он продолжал внимательно следить за мной, когда щелкнул замок наручников у меня за спиной, а ноги мои опутали железные кандалы, соединенные ржавой цепью. 

Но, слишком отвлекаясь на меня, он забыл об арбалетчиках и тем самым совершил ошибку. Пока мы со змеем не сводили друг с друга глаз, командир перешёл к решительным действиям. Пропустив мимо ушей разумные слова чудища, почувствовав исходящую от змея угрозу, он скомандовал:

– Убить чудовище!

Под градом пущенных стрел змей вздрогнул и начал извиваться в безумном танце. В той неистовой пляске он не заметил, как Кьяра, ловко выскользнув из его хищных объятий, тихонько упорхнула. Не скажу, что я ликовал, но от сердца отлегло. За Кьяру я мог больше не беспокоиться, по крайней мере, ее жизнь не прервется здесь и сейчас, а дальше ей помогут крылья.

Между тем разъяренный до предела змей, продолжал отплясывать под непрерывным дождем жалящих стрел. Затем, разинув гигантскую, сочащуюся ядовитой слюной пасть, в стремительном прыжке отхватил голову грозного командира, словно спелую ягоду с ветки. Хруст позвонков стража с металлическим пощелкиванием его амуниции в стальной челюсти чудовища утонул в вопле парализованных страхом арбалетчиков. Лучшего момента ввязаться в бой или хотя бы убежать не найти… Но я снова был нем и снова бессилен: скованный по рукам и ногам, я не в силах был ни оказать сопротивление, ни бежать, ни улететь – расправить крылья в таком положении было невозможно, и надежда на спасение последнего лотоса осталась далеко позади.

Да и змей не забыл про меня:

– Конвоируйте его к Главному стражу! Скажите, что это – Камаэль, беглый преступник, а выдал его я, Сагда-лекарь, который очень рассчитывает на королевское помилование за оказанную услугу. А пока суд да дело, я буду вынужден вас покинуть.

С этими словами змей перескочил и без того расступившееся перед ним кольцо стражей и пополз вниз по наружным блокам зиккурата, подобно разросшемуся плющу обвивая покатые стены пирамиды тяжелым склизким туловищем.

Стражи, потерявшие командира, подчинились его указанию и повели меня к Главному стражу Пангеи Ланселю Грэкху.

Покидая верхний этаж зиккурата, я оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на такой близкий и в то же время недостижимый титановый ящик – хранилище последнего лотоса, последней надежды увидеть свет, которой, похоже, не суждено было сбыться. Как ни странно, но дверца ящика была приоткрыта — вероятно, страж второпях просто прикрыл крышку, забыв запереть на замок. Но затем я заметил нечто еще более странное: из ящика, подобно протянутой на прощание руке, проглядывал кроваво-красный лепесток, одинокий, но полностью раскрытый навстречу моему взгляду.

 © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop