Иллюстратор. Глава 18.

Глава 18. Брошенная деревня

Не прошло и часа, как мы вышли к прозрачному ручью на окраине леса, вблизи какой-то небольшой деревушки.

Сагда сказал, что вода в ручье вполне пригодна для питья, и мы с жадностью бросились черпать ладонями спасительную прохладную влагу, напиваясь вдоволь, а заодно отмываясь от грязи.

Прилегающая к лесу деревушка с покосившимися домами была совсем близко, рукой подать, но мы не спешили показываться людям. Неизвестные люди с неизвестными намерениями могли выдать нас властям, а мы слишком дорожили чудом обретенной свободой, чтобы вот так, в мгновение ока, ее потерять.

Мы сидели на траве у ручья и наблюдали, как за горизонтом в туманной серости ленивых облаков медленно исчезает ядовито-фиолетовый диск – так в Пангее выглядел закат: дневной мрак сменяла непроглядная ночная тьма. В который уже раз я почувствовал себя чужим в этом беспросветном мире, куда меня забросила нелепая ошибка. Теперь я вынужден был выживать здесь с одной-единственной целью – покинуть это временное пристанище со всеми его бедами и несправедливостями и продолжить поиски Аурелие, начало которых я столь бездарно провалил. Обнадеживало то, что у меня появилась надежда, которая крепла по мере того, как я все более убеждался не только в существовании, но и в бесспорном содействии могучей всеподчиняющей силы. Присутствие этой силы я ощущал, когда писал портрет Аурелие с красным лотосом на груди, когда, подчиняясь неведомым мне импульсам, вырисовывал на стене кузницы Ланселя Грэкха заветный цветок, когда, овеянный ее ореолом, творил невероятное, мастерски уклоняясь от атак чудовищ, сокрушая их; и только во власти этой силы было наградить меня крыльями, чтобы я смог взлететь в сумрачное небо Пангеи, спасаясь сам и спасая своего невольного спутника. И если сила, разбуженная грезами мира Вечной весны, не покинула меня, став моим бесценным союзником, то вполне вероятно, что ей подвластно созидание не только крыльев, но и утраченной во льдах волшебной Кисти…

Мои размышления прервал голос Сагды.

– У меня к тебе накопилось столько вопросов… – задумчиво произнес он. – Как бы мне хотелось, чтобы ты вновь заговорил. Эта зверушка, с помощью которой ты говоришь… Она не отсюда? Как и ты, верно?

Я кивнул.

– Это зверушка – обращенная?

Я отрицательно покачал головой.

– Но таких не бывает! Она не может быть созданием природы!

Я поднялся на ноги и подошел к ближайшему дереву, в ворохе сосновых шишек у корней расчистил полоску свежей земли, взял небольшую веточку и вывел на образовавшемся пространстве слова: «Я создал ее».

– Но как? – спросил подошедший Сагда.

«Я ее нарисовал», – начертил я в ответ.

Брови Сагды поползли вверх.

– Значит, подытожим то, что я о тебе знаю: ты – невесть откуда взявшийся художник… или маг, ведь то, что ты рисуешь, оживает наяву. Но это еще не все твои таланты: ты сражаешься как отменный воин и вдобавок кружишь по небу на громадных белых крыльях, которые потом исчезают неведомо куда.

«Почти», – накарябал я на земле, невольно улыбнувшись.

– Значит, ты владеешь магией воплощения? – с неожиданной страстью в голосе спросил Сагда и с силой сжал мои руки, по-видимому не отдавая себе в этом отчета.

Столь внезапная и явная одержимость озадачила и напугала меня, и я поспешил разуверить его, отрицательно замотав головой. Аккуратно высвободив руки, я написал:

«Все дело в Кисти. Мне нужна Кисть».

– Что еще за кисть? – спросил Сагда и тут же махнул рукой, не ожидая ответа. – Тебе нужна кисть… А мне нужно, чтобы ты снова заговорил. Нам необходимо срочно отыскать твою зверушку. Как ты ее называешь?

«Кьяра», – написал я.

– Да, Кьяра. Мне не знакома магия, которой ты ее создал, но о таких животных я слышал – о тотемном животном человека. Такое существо – мощный эгрегор, фонтанирующий энергией, и этот эгрегор невидимой нитью соединен с человеком, в данном случае с тобой. Производимая им энергия по желанию человека может преобразовываться во что угодно и быть направлена на любые цели, как, например, компенсировать твои нерабочие голосовые связки. Я – знахарь, и сам механизм мне знаком, в отличие от его источника.

Я слушал Сагду с неослабевающим вниманием, вдохновленный уже было потерянной надеждой вновь увидеть Кьяру, окунуться в ее мягкую, абрикосового цвета шерстку, почувствовать ответную бескорыстную любовь наипреданнейшего существа. Надежда на эту встречу согревала гораздо больше перспективы вновь обрести голос, без которого я, признаться, особо и не страдал. Также я вспомнил о девушке, которой доверил Кьяру. Эта девушка не убежала спасать свою жизнь, получив заветную шкатулку, хотя могла и, наверное, должна была это сделать. Поступком, столь не характерным для отверженного мира эгоистичных хозяев и безропотных рабов, где и тех и других объединяют лишь забота о собственном благе да желание как можно дольше удержаться на плаву в этом болоте умерших душ, оттягивая момент, когда, сорвав телесную маску, и те и другие станут частью вечно гниющего Отстойника, она удивила и восхитила меня, и я отметил, что думаю о ней с теплотой и нежностью. Еще я заметил, что мысли эти не отпускают, но их навязчивость отнюдь не тяготит, а, напротив, доставляет наслаждение, очищая разум от всепроникающего сумрака Пангеи.

Не прекращая внимать словам Сагды, я все же не понимал, как, используя знания о том, что Кьяра – средоточие энергии и что она связана со мной невидимой нитью, возможно отыскать ее, не имея ни малейшего понятия о направлении поиска.

Я адресовал этот вопрос Сагде, написав его на земле.

– У меня есть кое-какая гипотеза на этот счет, – ответил Сагда, – и проверить ее можно только опытным путем. Я говорил тебе, что между тотемным животным и человеком существует связь. Связаны они невидимой нитью, и это не фигуральное выражение, как можно подумать. Нить действительно существует, и невидима она только для непосвященных. Человек, связанный с тотемным животным, может ее увидеть и, следуя нити, найти свою зверушку. Ты понимаешь, к чему я клоню?

«Но как ее увидеть?» – задал я немой вопрос.

– Это только гипотеза. Как это работает на практике, тебе предстоит выяснить самому. Ты ведь у нас посвященный… – Сагда снова издал неприятный ядовитый смешок. – Закрой глаза, представь, наколдуй, не знаю… делай, что придет в голову, но помни: твоя цель – увидеть нить.

За разговорами (если так можно назвать беседу говорящего с немым) и размышлениями мы не заметили, как ночь опустила свой мрачный занавес, и Пангею поглотила темнота. Нам ничего не оставалось, кроме как двинуться в сторону деревни в поисках какого-нибудь пустующего сарая или пристройки, где мы могли бы переночевать, – пропитанный влагой воздух и обилие комарья не позволяли долго оставаться под открытым небом.

Домишки, в окнах которых горели лучины, мы обходили стороной, но наконец нам улыбнулась удача: стоящий обособленно скособоченный дом, сложенный из поросших плесенью, а местами подпаленных давнишним пожаром бревен, не подавал признаков жизни. Мы пересекли заросший бурьяном двор, ступили на шаткое дощатое крыльцо и, обнаружив, что дверь слегка приоткрыта, без опаски вошли. В доме было две комнаты, одна из которых, по-видимому, когда-то служила кухней, а другая – спальней; кровати в спальне не было, но стоял наполовину выгоревший диван. На кухне валялись горы ржавой посуды, обгоревшие стулья, зато металлический стол пожар не тронул. При нашем появлении из обугленных кресел с визгом выскочили юркие серые грызуны и тут же скрылись в щелях, больше никого тут не было, так что для ночлега двух беглецов это место было идеальным.

Донельзя уставшие, мы сразу улеглись спать. Сагде я уступил диван, а сам устроился на одном из «мышиных» кресел.

Перед сном я сделал попытку увидеть нить. Откинувшись на спинку кресла, я вытянул ноги, зажмурился и стал вспоминать глаза Кьяры – большие и ясные, как у лани. И Кьяра предстала в воображении как наяву. Зацепившись за идею узнавания, словно за якорь, я мысленно представил тонкую, мерцающую, но вместе с тем крепкую нить. Однако стоило открыть глаза, как мираж рассеялся, и я в бессилии, снова сомкнув веки, погрузился в объятия сна без сновидений.

Наутро меня разбудил Сагда, успевший сходить к местному колодцу и вернуться с ведром вполне сносной на вид водицы. По дороге ему, на счастье, никто не повстречался, да и сама деревня была безлюдной: хоть мы и видели ночью свет в окнах, не наблюдалось, чтобы хоть кто-то покидал свои дома. Это было странно, но нас, беглецов, такое положение вещей вполне устраивало.

В доме мы обнаружили пару серых плащей с капюшонами и, надев их, смогли выбраться в лес, не опасаясь быть узнанными (а вдруг?); там мы насобирали съедобных плодов и кореньев.

Надежда на мою магию, которой Сагда хотел воспользоваться для каких-то непонятных мне пока целей, сделала моего спутника навязчиво предупредительным, что потихоньку стало меня раздражать. Он расчищал передо мной лесные тропы, размахивая своей самодельной тростью, угощал ягодами, подавал воду, точно немощному больному, когда я этого вовсе не просил, и вообще всячески стараясь мне угодить. Но время от времени он всматривался в меня прожигающе пристальным взглядом, как будто ждал от меня какого-то внезапного озарения.

От этого мне было не по себе. Крепнувшая уверенность в напрасности его надежд, в невозможности помочь ему, что влекло за собой неизбежность разочарования, висела тяжким грузом. А поскольку все мои попытки разглядеть или каким-то образом нащупать нить, соединяющую нас с Кьярой, не увенчались успехом, я решил, не прощаясь, оставить Сагду. «Это его мир, он здоров, он не пропадет», – подумал я. Я больше ничего ему не должен, а обманывать напрасными надеждами не желал. Наши пути должны были разойтись.

Ближайшей ночью, чуть заслышав из соседней комнаты его мерное, переходящее в храп посапывание, я облачился в серый плащ с капюшоном и с кинжалом Ланселя Грэкха, закрепленным за голенищем сапога, покинув наше пристанище, двинулся прямиком в лес, подальше от Сагды, подальше от чужих взглядов и надежд.

Я собирался вновь окунуться в водоворот всеобъемлющей могучей силы, чтобы в союзе с ней отыскать путь к созданию Кисти здесь, в мире Пангеи. А для этого требовались тишина, покой и одиночество, отрешенность от всего.

Брел куда глаза глядят и нашел долгожданное уединение в густом сумраке, хранимом сплетенными друг с другом кронами вечнозеленых деревьев. В этом укромном уголке дремучего леса тишина властвовала безраздельно. Любой звук, шорохи ночных обитателей леса, малейшее дуновение легкого ветерка рассыпались о незримые барьеры, воздвигнутые тишиной у одной ей известных границ, тонули в тишине, растворяясь без остатка. Я наслаждался беззвучием, которое, казалось, не нарушало даже биение сердца, вдруг замедлившего бег в смиренной покорности перед всепоглощающим безмолвием.

Я сидел на ковре из листьев и древесной трухи, наслаждаясь совершенством немой природы, желая очистить разум от мыслей, как эта лесная тишь очистилась от звуков, чтобы открыться магическому сиянию непостижимой силы. Положив голову на колени, я смотрел вниз, в непроглядную пустоту, разглядывая вариации различных оттенков черного, как вдруг посереди чарующего безмолвия раздался голос.

Я вздрогнул, тотчас поднялся на ноги и огляделся по сторонам – никого. Снова огляделся и в панике схватился за голову – возможно, голос мне почудился, но что-то в нем показалось странным, и это особенно взволновало меня. Я мысленно попросил, и голос раздался вновь. Стало ясно, что он, голос, не происходил извне, а звучит внутри меня, и что самое странное и невероятное – голос принадлежал мне, это был мой голос, и он же обращался ко мне, звал меня. «Камаэль… — услыхал я снова. — Камаэль…»

Я снова схватился за голову, стал лихорадочно соображать, что это может значить. Озарение пришло внезапно, и я больно ударил себя по лбу, раздосадованный тем, как же я раньше не мог сообразить. Ведь решение было очевидно, лежало на поверхности, а я не видел его, и не видел только потому, что и смотреть не стоило, а стоило слушать.

Невидимая связующая нить соткана из звуков. Раз Кьяра воплощает мой голос, то и энергетические импульсы, посылаемые ею, могут быть только звуковыми. Я должен был слушать, а не представлять нить; голос, мой собственный голос, которым владеет Кьяра, и есть нить.

«Теперь я смогу найти Кьяру, да и вера Сагды в меня, возможно, не напрасна!» — подумал я и бросился что есть мочи назад в покинутую избу к оставленному в одиночестве спутнику.

В деревню я прибежал, когда уже занимался рассвет. Чтобы перевести дух, остановился у колодца… и тут же спрятался за него, присев на корточки, – сквозь поволоку тумана по направлению к дому не шли, а скорее плыли, едва касаясь земли, несколько темных силуэтов. В руках они держали длинные косы, угрожающе поблескивающие острием из-за плеч. Я было подумал, что это Хранители набрели на наш след, но сразу отбросил эту идею – Хранители Пангеи не ходят с косами и не носят серые плащи, точь-в-точь как тот, что был на мне, позаимствованный в доме.

Силуэты подплыли к крыльцу и рассредоточились, образовав полукруг: по-видимому, те, кто скрывался под плащами, собирались ворваться в дом, где спал ни о чем не подозревающий Сагда. Намереваясь отвлечь их внимание и дать возможность Сагде скрыться, я вытащил из-за голенища кинжал и побежал к избе, стараясь производить как можно больше шума; в этот момент я больше всего жалел об утраченном голосе!

Заметив меня, неизвестные разом обернулись, и я увидел их лица, вернее, то, что было на том месте, где полагалось бы быть лицам: под капюшонами проглядывались черные сгустки плотных малоподвижных масс, а на их фоне сверкали алым немигающие глаза. Я замер, не двигались и они. Через мгновение существа, не проявив ко мне какого-либо интереса, вновь повернулись в сторону дома и тотчас скинули плащи; упав наземь, те стали быстро таять: серая ткань превращалась в серый пар, уходивший сквозь трещины в бревнах в сруб, и туда же медленно просачивались черные сгустки.

Я резко рванул дверь избы, так что она чуть было не слетела с петель, и с облегчением обнаружил, что Сагда все еще спит как ни в чем не бывало. Следов таинственных гостей нигде не было, разве что внутри было темнее обычного да бревна потрескивали, нарушая привычную тишину.

Я в нетерпении принялся тормошить Сагду. Лекарь приоткрыл веки, и от меня не укрылось мелькнувшее в его глазах беспокойство при виде меня, одетого в промокший от росы плащ.

– Что случилось? Где ты был? – проговорил он, теребя рукава моего плаща, оставлявшие влагу на его пальцах.

Меня сверлила мысль, что нам необходимо как можно быстрее покинуть деревню. Но как, будучи немым, я мог рассказать ему о странных пришельцах? Вместо этого я решил не тратить времени на объяснения, а вместо этого поделиться обретенным знанием. Радостно улыбаясь, я изобразил жестами тонкую линию. Глаза Сагды заблестели.

– Нить? Камаэль, это правда? Ты нашел нить?

Я закивал и жестами позвал его к выходу. Лицо Сагды озарила счастливая улыбка, отчего оно округлилось и засияло, точно вычищенное до блеска блюдце.

Мы поспешно сложили наши пожитки, коих было всего ничего, в вылинявшую столовую скатерть, завязали ее узлом и уже собрались уходить, как вдруг внезапный скрежет, сопровождаемый оранжевым всполохом, вмиг осветил всю избу, заставив нас обернуться. Диван, на котором спал Сагда, вспыхнул как спичка, огонь тут же перекинулся на стены, уже занимались потолочные перекрытия, а рядом с диваном на полу появилась груда плащей – таких же, как были на нас с Сагдой.

Не сговариваясь, мы рванули из избы, прочь из деревни, и остановились только на окраине.

– Плащи… – заговорил Сагда, – ты видел плащи?

Я кивнул и дальше все же решился изобразить пантомиму, которая в общих чертах объясняла, что я видел пришельцев в плащах около дома, а после они, превратившись в дымку, просочились в щели.

– Они тоже чужие здесь, как и ты, – немного помолчав, сказал Сагда. – Ты из другого мира и потому видишь их. Это они зажигают лучины в окнах домов. Деревня – мертвая, брошенная, и давно, а они – пришлые, впрочем, как и мы с тобой. Здесь когда-то случилось нечто страшное, раз вымерла вся деревня, а эти слетелись на запах страха, смерти, горя и отчаяния. Таких, как они, притягивает зло, весь скопившийся негатив. Они – не хозяева и не гости, они – пришлые, как и мы с тобой; они надевают хозяйскую одежду, чтобы согреться. А чтобы выгнать конкурентов, устраивают пожары и прочее. Одного я не возьму в толк: почему они слетелись вдруг сюда, в эту избу, что их здесь привлекло? Сидели бы по «своим» домам, жгли лучины… И случилось это именно тогда, когда ты ушел. Может, твоя магия, светлая и сильная, их отпугивала? Не стало тебя – не стало магии, и путь открылся.

Я пожал плечами. Действительно, странно все это было. Но я не был уверен, что моя так называемая магия имеет к этому отношение, она не объясняет того, почему с моим уходом их слетелось так много… Вот правда, почему, собравшись со всей деревни, они облюбовали именно наш дом? Но я не стал долго раздумывать об этом. Сейчас меня больше занимало другое…

Лес больше не хранил тайн. Он стал добрым знакомым, готовым принять нас в свои объятия. На этот раз я прокладывал путь, а Сагда, согретый надеждой, послушно следовал за мной.

Выйдя на лесную тропу, Сагда попытался снова заговорить, но я, приложив указательный палец к губам, дал понять, что нуждаюсь в тишине. Затем жестом изобразил тонкую линию и указал на ухо.

– Ага, понял, – вымолвил Сагда, – нить… Та должен услышать нить…

Я согласно закивал. Уселся на землю, положив голову на руки, и, отрешившись от всего, стал вслушиваться в тишину, стараясь уловить вибрации посылаемых Кьярой звуковых волн.

И тишина ответила моим собственным голосом – я отозвался движением мысли и, поднявшись на ноги, стал идти на звук («Камаэль, Камаэль…»), не переставая вслушиваться. Когда звук становился тише, я останавливался, выбирая верное направление, пока звук не усиливался вновь, а затем снова двигался вперед.

Завороженный звуком собственного голоса, сосредоточенный на поиске, я не заметил, как все вокруг вновь скользнуло под черное, беспросветное покрывало ночи. Я был благодарен своему спутнику, который сам уже валился с ног и остановил меня, убедив, что нужно сделать привал и поспать. Я начал было противиться: охваченный азартом, разум не желал передышки, но сказалась накопившаяся за бессонную ночь и день усталость, и как только тело почувствовало под собой горизонтальную опору, я тут же уснул и проспал до самого утра, и даже сновидения не смели нарушить мой покой.

Наутро, поднявшись и немного подкрепившись, мы продолжили путь. Я знал, как находить голос, который, казалось, только и ждал удобного момента, чтобы быть услышанным и вести меня.

Мы шли и шли, день снова сменил вечерний сумрак, а лес сменила полоса кустарников, за которой, расширяя пространство, открывалась безлюдная пустыня песчаных дюн. Ветер, не встречая преград, с бешеной скоростью швырял, поднимая в дикой воздушной пляске поблескивающие на его волнах золотистые кристаллы песчаной пыли. Пришлось плотнее закутаться в плащи. Свист ветра разрушал безмолвие тишины, унося голос прочь, в неведомые дали. В досаде я стал заламывать руки, поддавшись разочарованию: не мог же я тягаться с таким всесильным похитителем, ведь догнать ветер невозможно.

И вдруг, точно ударом молнии, поразила меня столь очевидная и спасительная мысль: догнать ветер – да, это возможно, я попробую догнать ветер!

Я сорвал с себя плащ и швырнул Сагде, а тот, глядя в мои ошалелые глаза, не смел ни спрашивать, ни возражать. Стоило мне подумать о боли под лопатками, как она пришла, режущая до крика и прожигающая до безумия, но я принимал ее как спасение, примирился с ней – и она отступила, оставив белоснежные крылья за моей спиной, созданные для того, чтобы догнать ветер. Подхватив Сагду, я устремился за похитителем, перерезая потоки ветра разящей лазоревой стрелой. Подстегиваемый безудержным азартом, я настиг вихрь, ворвавшись в бурлящий водоворот воздушных масс. Взрывной вихрь силился вытолкнуть меня из своих владений, но я, не ослабляя напора, крутясь по виткам воздушной спирали, то взмывая вверх, то опрокидываясь вниз, неизменно оставался в этой сотканной ветром паутине.

Внезапно в пылу этой невообразимой гонки я уловил где-то в потаенной глубине бурлящего потока голос, мой голос, мое имя, и разум поймал нить невидимым лассо, не отпуская более. Я притягивал ментальное лассо к себе ближе и ближе, вырывая голос из плена свистящего вихря, унося с собою в сияние лазоревого неба. И ветер за моей спиной гулким эхом отзывался в безутешном отчаянии поминальной мелодией проигранной битвы.

Расправил белоснежные крылья, я мчался, ведомый голосом, навстречу вершинам белокаменных гор, запорошенным голубым снегом, к горной цепи, которой мне не посчастливилось достигнуть в предыдущем полете.

Я чувствовал дрожь, исходящую от тела Сагды, я ощущал напряжение, с которым он прижимал к себе узелок с пожитками вместе с моим плащом. Но в этот раз моя решимость добраться до Кьяры, нигде не останавливаясь, была непоколебима, тем более что голос начал усиливаться.

Чем ближе становились горы, окутанные голубой дымкой, тем громче становился звук, тем отчетливее принадлежавший мне голос вторил мое имя.

Я понял, что цель совсем близка, когда громкость звука достигла невыносимых для слуха пределов: мое имя громовыми раскатами отдавалось в голове, вызывая бешеную пульсацию вен, и когда я явственно ощутил, что несчастная моя голова вот-вот расколется на части, крылья сложились, камнем выбрасывая нас из воздушного потока, отчего захватило дух и парализовало дыхание, а сердце на миг охватил леденящий холод безудержного страха, но только на миг – через мгновение крылья раскрылись, и я вместе с не помнящим себя от страха Сагдой плавно спланировал к подножию величественной горы из белого камня с хаотично разбросанными на его поверхности вкраплениями разноцветных горных пород.

– Хвала бессмертным духам, хранящим меня на этой земле! – заикаясь вымолвил Сагда. – Неужели я еще жив? – И он распростерся на земле в мелких камушках, сквозь которые местами пробивалась редкая растительность.

Громовые звуки в моей голове продолжали усиливаться, и я вынужден был следовать их зову. Обхватив голову руками в тщетных усилиях унять боль, я, еле переставляя ноги, двигался в сторону, где гора плавно изгибалась вовнутрь. Дотронувшись до скалы, я ощутил холод, и шероховатый камень оставил на моей ладони белый след. Изгиб переходил в грот, уводящий в глубь пещеры с высокими сводами. Сюда меня привел звук, здесь же он исчез, и еще до того, как я осознал перемену, из глубины пещеры навстречу мне вспорхнули два золотых огонька. Издали я распознал Кьяру, которая, подобно летучей мыши, появилась из темноты на крыльях, в сиянии огромных, как у лани, глаз.

– Кьяра! – воскликнул я вновь обретенным голосом, но в тот же миг что-то тяжелое ударило по затылку, и я провалился в темную бессознательную бездну.

 © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop