Иллюстратор. Глава 14.

Глава 14. Королева и воробей

(Из дневника Веры)

 Я пишу эти строки в попытке собрать ускользающие мысли, облечь случившееся в слова, научившись овладевать доселе неведомым мне искусством, постараться изложить все, пока не заслуживающая доверия память не исковеркала прошедшее, фатально неизменное, пока я остаюсь прежней и пока мои чувства – следы на песке – не унесли волны времени, пока я храню силы, способные предопределить чье-то существование.

Я родилась в чертогах королевского замка, который был тюрьмой для моей матери, давно смирившейся с участью затворницы. Об отце мне ничего не известно, кроме того, что он погиб еще до моего рождения, а мама о нем никогда не заговаривала.

Каждый наш день начинался с утренней трапезы, после которой мама уходила на работу в библиотеку, расположенную в подвальном помещении дворца; она переписывала древние книги, а ко мне приходили жрецы из Цитадели кудесничества обучать счету, чтению и письму.

Но иногда мама брала меня с собой, и это были счастливые дни. Старые нудные жрецы без тени интереса учили скучным наукам, и я понятия не имела, как эти науки могли бы пригодиться мне в будущем, раз, как внушала мама с раннего детства, мне никогда не суждено покинуть стены замка. Но за одно я им несказанно благодарна – за то, что обучили меня чтению.

Переступая порог библиотеки, я попадала в иное измерение; там я с наслаждением вдыхала книжную пыль, которая манила сильнее темно-синей глади озер, потому что я знала, что каждая прочитанная строка Сказаний о Солнце открывает двери в иной, далекий от Пангеи мир, и что вдвойне отраднее – в том мире о Пангее не слыхивали и вовсе, он был чист и свободен от ее убожества и не замаран ее пороками, небесный диск в этом мире без преград ронял на землю свет, звери и птицы не страшились людей, а люди жили в уважении друг к другу, добро и любовь там воцарились навеки. Сказания о Солнце повествовали и о мире Вечной весны, населенном детьми бога Бальдра, прекрасными и недостижимыми, как небесные звезды, которые навечно сокрыты за тяжелыми небесами Пангеи.

По возвращении из библиотеки реальность с неодолимой тяжестью обрушивались на мои детские плечи: я не хотела смотреть, но все же видела жизнь, как она есть, во всей безотрадной грусти бытия, – мать, сломленную, покорную и неизменно печальную, загнанных охотниками зверей, которых ежедневно прогоняли по бревенчатому мосту, чтобы сдать жрецам Цитадели кудесничества, атмосферу безотчетного страха и гнетущего отчаяния, витающую в замке, и точку сосредоточения злой всеподавляющей воли – глаза Королевы Пангеи, изливающие холодный неживой блеск из-под прорезей черной маски.

Когда я впервые столкнулась с ней, мне уже было известно, кто я и почему мы с матерью живем в стенах замка, отрезанные от всего мира, знала, какую роль в этом играет Королева. Но подлинное понимание всей черствости и жестокости старухи пришло ко мне только в нашу первую встречу.

Как-то раз на рассвете я прогуливалась по лужайке. В то утро дул порывистый сильный ветер, пригибающий траву к самой земле. Я опустила голову и заметила среди травинок еле уловимое движение. Разомкнув ладонями непослушную осоку, увидела крохотное розовое тельце, покрытое настолько тонкой кожей, что сквозь нее просвечивали перепонки крылышек, тонкий зоб и крохотные лапки. Глазки существа были закрыты, а из клюва доносился едва заметный писк. Это был птенец воробушка, неведомым ветром заброшенный на дворцовый луг.

Подобрала его, отнесла в замок, отогрела в набитой ватой коробочке, а после накопала червей, чтобы чем-то накормить его… Еда с трудом проходила через прозрачный зоб, птенец тщетно пытался сдвинуться с места, поднять неоперившиеся крылья, а я удивлялась его слабости и, думая, что он вот-вот умрет, страшно боялась этого.

Каждое утро после пробуждения я бежала к нему и с замиранием сердца приподнимала крышку, боясь обнаружить в коробочке бездыханное хладное тельце. Но птенец жил и с каждым днем становился крепче, вскоре он оперился и уже стал походить на взрослого воробья. Как только он попробовал летать, я переместила его из коробочки в просторную клетку.

Научиться летать не так-то просто. Птенец изо всех сил старался оторваться от земли, но ничего не получалось. Каждый день после уроков я выпускала его из клетки, чтобы он попробовал вспорхнуть ввысь; воробушек передвигал лапками и неуклюже размахивал крыльями, но старания были напрасными. Я переживала за него, жалела, утешала, подбадривала словами – и лелеяла мечту, что когда-нибудь, одним прекрасным днем, он раскроет свои крылья и полетит. И моя мечта сбылась – ценой череды неудач и мучений он все-таки взлетел! Я была рада до безумия: пела, танцевала, когда он кружил над моей головой, ловко маневрируя быстрыми движениями окрепших крыльев.

В заботе о птенце я обрела счастье, и это счастье было возможно здесь, в замке Пангеи, что делало его еще более ценным и в то же время хрупким, и я боялась лишь одного – дня его утраты… увы, этот день настал намного раньше, чем можно было ожидать.

Одним дождливым осенним днем я вернулась с очередного скучного урока и поспешила проведать воробушка, но не обнаружила его в клетке. Конечно же я тут же прибежала к маме в надежде узнать, что произошло, но при одном взгляде на нее поняла, что с птенцом случилось непоправимое. Мама посмотрела на меня с нескрываемой жалостью – по неизвестной причине, но этот горестный взгляд, когда ее брови выгибались домиком, а глаза приобретали треугольную форму, раздражал меня больше всего.

– Смирись, – произнесла она еще одно ненавистное мне слово, – птицу забрали жрецы. Ты должна была знать, что рано или поздно это случится. Держать всякую живность без разрешения Цитадели запрещено королевским законом.

Во мне все закипало от боли, раздражения и гнева.

– Это всего лишь маленькая птичка! Воробей! И это мой воробей! Я его выкормила и выходила сама, и никто не имел права отбирать его у меня!

Зная, что от матери не будет толку, я выбежала из замка прямо под проливной дождь.

– Вернись! – кричала мама вслед, и то были последние слова, которые я слышала от нее.

Косой ливень прорезывал веки, застилая глаза плотной пеленой, вода заливалась за шиворот и мерзко хлюпала в сапогах. Почти вслепую я добралась до ворот Цитадели кудесничества, перед которыми возникли знакомые стражи, я назвала им свое имя и имя своего наставника-жреца, после чего ворота отворились и каменный мешок Цитадели проглотил меня, обдав сырым холодом.

– Верните мне моего воробушка! – прокричала я встретившему меня жрецу Миносу, рыдая навзрыд, но он был, как и полагается жрецу, сдержан и спокоен, и это бесило сильнее, чем если бы он выгнал меня взашей, оказавшись полностью глухим к детским слезам.

Минос взял меня за плечи, просил успокоиться, пытался втолковать мне что-то, цитируя положения королевского закона о животных и о собственности Короны, просил смириться и принять то, что нельзя изменить. Но я была настолько взвинчена и полна решимости, что все попытки вразумить меня заранее были обречены на провал.

Я вырвалась и сломя голову помчалась по узким зигзагообразным коридорам Цитадели, поочередно распахивая встречавшиеся по пути двери, одну за другой, но в скудно меблированных комнатах не было ни души. Не сдаваясь, я устремилась по винтовой лестнице вверх, пока не достигла самой вершины башни. Там была келья перед небольшим зарешеченным окошком. На двери из красного дуба – резная железная ручка в форме кольца. Я дернула за кольцо, но дверь не поддалась, и я отпустила кольцо, которое, с грохотом ударившись о дерево, вернулось в прежнее положение.

Безлюдная Цитадель не оставляла никакого выбора, кроме как возвратиться обратно ни с чем, но вдруг дубовая дверь кельи под металлический скрежет поворачиваемого замка осторожно приоткрылась, на пороге стояла женщина, с ног до головы облаченная в черное, руки ее были обтянуты черными облегающими перчатками, а лицо было скрыто за непроницаемой черной маской с узкими прорезями для глаз. Ее глаза сверкали хищным блеском, как у ястреба, пикирующего на добычу, и я поневоле ссутулилась под этим пригибающим к земле взглядом. Королева говорила тихо, но голос ее выдавал непоколебимую твердость, заставляя прислушиваться и внимать.

– Что ты здесь делаешь в столь поздний час, дитя? – спросила она.

Мне хотелось одного – бежать, провалиться сквозь землю, что угодно, лишь бы не смотреть в ее пронзающие насквозь ледяные глаза.

– Н-ничего, – промямлила я чуть слышно, стараясь глядеть в пол. – Жрецы забрали моего питомца – птенца воробушка, и я разыскиваю его тут.

– Как ты сказала? – Королева повысила голос. – Мой питомец?! Да будет тебе известно, дитя, что ничего твоего здесь нет и быть не может. Все звери, птицы и даже мелкие насекомые принадлежат Короне. Досадно, что твоя мать до сих пор тебе это не объяснила. Уходи с глаз долой!

Я трепетала, боясь гнева всесильной Королевы, но возмущение, наивное и детское, возобладало над страхом, и я дрожащим голосом выпалила на одном дыхании:

– Я не уйду, пока не увижу его! Разрешите хотя бы на него взглянуть, хоть в последний раз, одним глазком!

– Глупый ребенок! И ребенок достойный своего рода! Я хотела уберечь твои пока не окрепшие детские нервы. Но ты получишь то, что хочешь. И это станет твоим наказанием за дерзость. Иди за мной!

Королева с силой захлопнула дверь кельи, порывисто оттолкнула меня и с нехарактерным для ее возраста проворством устремилась к лестнице. Она спускалась неслышно, будто тонкая черная тень, невесомый фантом, и я двигалась за ней под властью необъяснимой всеподчиняющей силы, ореол которой густо окружал ее, угнетая и подавляя все вокруг.

Через пару лестничных пролетов мы очутились у облицованной гранитной плиткой стены, перед которой остановились. Королева достала из тяжелой связки ключей, закрепленной у нее на поясе, маленький резной ключик и вставила его в неразличимое с первого взгляда на фоне темного гранита отверстие. Дверь распахнулась, и оранжевый отблеск факелов осветил проход.

Черная перчатка Королевы сомкнула мое запястье, провожая внутрь комнаты, и даже сквозь плотную ткань материи я ощутила холод ее цепких пальцев.

– Твой птенец здесь. Можешь забрать его, если найдешь! – сказала Королева, недобро усмехнувшись через непроницаемую черную маску; в прищуре бесчувственных глаз читалась хитрая злоба.

Тайная комната, запрятанная в чертогах Цитадели кудесничества, вселяла непонятный ужас, я боялась оторвать взгляд от пола, украшенного причудливыми узорами различных оттенков несочетаемой палитры цветов, не говоря уже о том, чтобы остаться здесь, ища воробушка.

Но отступать было некуда; я подняла взгляд и в тот же миг остолбенела от дичайшей, невообразимой мерзости, открывшейся моему взору картины. Первое, что я увидела, была внушительных размеров железная цепь, одним концом она крепилась к стене, а другой ее конец венчал металлический ошейник, болтавшийся на тонкой шее субтильного человечка. Человечек сидел на разостланной на полу циновке спиной ко мне с опущенной вниз головой. Кожа на его спине была неестественно тонкой, сквозь нее просвечивали кости позвоночника, а под лопатками симметрично располагались два свежих шрама, окаймленные кровавыми нитями еще не затянувшихся швов. Он был недвижим как статуя, даже не среагировал на звук открывшейся двери и наше появление, но слабое дыхание жизни все же ощущалось в нем.

– Обернись! – приказала Королева.

Человек воспринял команду и повернул вполоборота лысую голову с выделяющимися костяшками черепа. И тогда истинный ужас поразил меня в самое сердце – на месте, где должно было быть лицо, торчал огромный птичий клюв, окруженный свисающими раздутыми брылями, а его черные, похожие на бусинки глаза выдавали до боли дисгармонирующую с остальным его обликом молодость и детскую наивность, в них смешались одновременно нечеловеческая мука и непонимание происходящего.

Эти полные страдания глаза встретились с моими, и в них блеснуло узнавание; в моих глазах отразилось то же, я узнала его – своего воробушка, вернее, то, что от него осталось. Он издал писк, устремившись ко мне, силясь что есть мочи сорвать цепь, а я меж тем стояла как вкопанная, замерев от ужаса и непередаваемой мерзости, но в состоянии понимать и воспринимать, не отгораживаясь от реальности. И до сих пор в самых черных и страшных снах мне слышится этот отчаянный писк существа, за которое я была в ответе и которому не смогла помочь.

– Зачем он тебе? – волевым тоном нарушила молчание Королева. – Он послужил науке, но он больше никогда не будет летать.

«Не полетит, никогда не будет летать» – жестокие слова откликнулись в моем сознании невыразимой болью. Я задержала взгляд на кровоточащих шрамах несчастного существа, и нахлынувший поток боли вырвался в дикий высокий крик, пронизывающий мрачные стены жестокой Цитадели.

С этим криком я выбежала из комнаты, спотыкаясь, сбежала вниз по лестнице и побежала дальше, ударяясь об острые углы зигзагообразных ходов башни. Захлебываясь слезами, едва ли не в бреду я покинула Цитадель и в ту же ночь, девочкой одиннадцати лет от роду, сбежала из дома.

Так я впервые оказалась одна за стенами королевского замка в незнакомом для меня мире. И в этом мире мне суждено было познать муки голода, нищету, столкнуться с равнодушием, завистью и злобой, но все тяготы и переживания меркли, когда в не знающей жалости памяти всплывали жуткая комната с ее безгласным обитателем, Королева, такая умиротворенная в своей безграничной жестокости, а в душу холодными клинками врезались слова: «Он больше никогда не будет летать». Так и моя душа со сломленными под гнетом беспощадной реальности крыльями утратила надежду взлететь наяву, но зато я снова стала вспоминать о прочитанных книгах и научилась летать в своих потаенных мечтах, которые помогали переносить все тяготы и лишения моей детской, но по-взрослому суровой жизни.

Я не переставала мечтать, когда познакомилась с членами Общины последнего лотоса и присоединилась к ним. Узнав, кто я по рождению, Община охотно приняла меня в свои ряды, а меня вдохновила идея во что бы то ни стало отыскать во мгле источник истинного света – последний цветок божественного лотоса, способный уничтожить мрак Пангеи и озарить землю благостным светом. Я, всей душой ненавидящая тьму, уверовала в воплощение этой идеи, это было сродни возможности воплотить наяву Сказания о Солнце здесь, в Королевстве вечного сумрака, цитадели теней.

Кроме того, Община спасала животных, скрывая их от Хранителей-охотников, чтобы уберечь от изуверских опытов жрецов. Мне доставляло огромную радость ухаживать за зверушками, и они быстро привыкали ко мне. Я одинаково легко ладила с белками, зайцами, кошками и лисами, мне даже удавалось приручать волков, насколько это позволяла их природа, но ни одному животному я не уделяла какого-то особого внимания, никого не отличала особой заботой, избегая чрезмерной привязанности.

Все свои сколько-нибудь сильные чувства я отдавала мечтам, где была свободна и полна любви, искренней, нескончаемой, безусловно, взаимной и непременно волшебной. Хотя в реальности у меня был Марк, который не скрывал особенного ко мне интереса, и мне он тоже был симпатичен. Он также состоял в Общине, в ее боевой части, даже командовал небольшим отрядом, он был крепок, силен и мастерски метал ножи. Он был немногословен, но участлив, и, наверное, я могла бы назвать его другом.

Но любовь я всегда представляла иначе: она виделась мне непременно волшебством, чем-то иным, запредельным, что бы не укладывалось в рамки Пангеи, и ее был достоин кто-то совершенно особенный, нездешний. А Марк был так же реален, как древние пещеры, в которых Община иногда находила убежище, он был мрачен, как сама Пангея, хоть он и хотел улучшить этот мир, преобразить его и был готов отдать за это жизнь, но сам он неизменно принадлежал ему, этому миру, сросся с его темной унылой землей, впитал ее соки, став ее частью, ее продолжением.

Итак, я жила мечтами, грезила наяву, не забывая оставлять дверь в обитель грез слегка приоткрытой, но с досадой я ощутила, как дверь в мои сокровенные мечты с грохотом захлопнулась ровно тогда, когда за мной с Кьярой на руках лязгнул железный затвор, запечатавший арену Ямы, оставив за глухим застенком кровавого склепа не похожего на других и столь притягательного в своем безрассудстве юношу по имени Камаэль.

  © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop