Иллюстратор. Глава 12.

Глава 12. Побег

  Раннее утро застало меня на полу в камере. Сквозь зарешеченное оконце туманный воздух услужливо пропускал ничтожные крупицы света, возвещая о пришествии очередного сумеречного дня. Я с удивлением и радостью обнаружил, что ни тело, ни лицо больше не болело, от ударов кузнеца остались одни лишь воспоминания. Опираясь на локти, я сел и тут же привалился спиной к холодной стене. Напротив сидел Сагда, лицо его выражало сострадание.

– Я рад, что ты жив. Думал, тебя повели в Яму и мы больше не свидимся. Куда тебя водили? – спросил Сагда, протягивая мне камушек.

Вместо того чтобы долго и мучительно карябать стену, рассказывая о своем приключении, я вытащил из кармана записку Виктора и протянул ее Сагде. Он в замешательстве уставился на скомканный клочок бумаги, затем аккуратно развернул его и прочитал, отчего брови его мгновенно поползли вверх.

– «Я знаю, кто ты. Помогу. Жди в полночь. Виктор», – прочел вслух мой сосед и спросил, морщась в напряженной задумчивости: – Кто такой Виктор? Я знаю только одного Виктора, сопливого мальчишку, слугу Королевы.

Я утвердительно кивнул, нацарапав на стене:

«Мальчик – слуга Грэкха».

– Вероятно, он теперь служит Главному стражу. Ты был у Ланселя Грэкха, и мальчишка передал тебе записку. Ясно.

Сагда принялся ходить по камере взад-вперед, потирая ладони.

– Признаться, я давно приметил, что мальчишка не прост. Он так и зыркал глазами, когда я приходил к Королеве. Про меня он знает от властительницы, и о моем ремесле тоже от нее. – При этих словах Сагда понурил голову. – Но зачем ему помогать мне?

Я пожал плечами.

– А что ты делал у Главного стража?

С помощью жестов и коротких фраз на стене я в общих чертах объяснил, что произошло со мной вчера, не упомянув только о своих догадках насчет Виктора, а потом продемонстрировал кинжал.

– Значит, он принял тебя за сумасшедшего… – проговорил Сагда, разглядывая острый сверкающий клинок. – И он хочет, чтобы ты бежал, для того и снабдил тебя кинжалом. Или ему нужно, чтобы тебя убили при попытке к бегству, что, кстати, вероятнее всего, ведь ты не боец, не воин. В принципе, и то и то его устроит. Всяко лучше, чем отпускать тебя и потом объясняться с Королевой. Но зачем ты понадобился властительнице и жрецам Цитадели? Очевидно, что Ланселя Грэкха этот вопрос тоже волновал, но, к твоему счастью, он смог найти для себя ответ… который ты сам ему так искусно подсунул и который его скудный ум с готовностью принял как собственную догадку. Говорю о твоем мнимом сумасшествии. Что ты там нарисовал? Цветок? Не можешь для меня повторить?

В ответ я начертал на стене примерные контуры цветка, написанного накануне кровью в кузнице Главного стража Пангеи.

– Лотос…– задумчиво произнес Сагда. – В Пангее существует легенда о последнем лотосе. Когда-то давным-давно в мире произрастало множество волшебных цветков – лотосов. Они притягивали солнечный свет, и весь мир был полон солнца, но потом цветки исчезли, и вместе с ними пропало солнце, небо покрыла вечная завеса тумана, а землю окутал мрак, и мир стал таким, каким ты видишь его сейчас, – утопающим в унылом сумраке безысходности и отчаяния. Однако, как гласит легенда, неведомые дали укрыли последний цветок лотоса, и тот жив по сей день. У этой легенды есть свои фанатики, которые верят, что, если отыскать последний лотос и вернуть его людям, солнце возвратится в Пангею и преобразит ее.

Это была легенда о Нижнем мире, который явил мне во льдах Светоч миров (многое иносказательно, но суть верна). Услыхав ее из уст жителя Пангеи, я был ошарашен внезапной догадкой о природе мира, в который попал. Возможно, Пангея и есть Нижний мир, только намного позже времен ужасной и все изменившей Обезьяны. Разве что Обезьяна оставляла за спиной человека тень, а здесь теней нет и в помине… И как я мог попасть сюда, когда воспроизводил на экране совсем иной мир, хоть и скопированный по образу Нижнего мира, но полный струящегося света и ярких красок, такой, каким он был до появления золотой Обезьяны? Я решил, что непременно обдумаю это, но не сейчас. Сейчас, когда появилась надежда выбраться отсюда, все мои мысли сосредоточились на том, чтобы не упустить представившуюся возможность, понимая, что второй такой не будет.

Но больше всего меня беспокоил Сагда, который выглядел сильно изможденным и осунувшимся. На его округлом лице стали выделяться скулы, а глаза все чаще меняли цвет, то и дело вспыхивая ярко-оранжевым огнем, что угрожало скорым приближением зверя. Я боялся, что Сагда не дотянет до полуночи, и он сам опасался того же, сидя напротив, молча, опустив голову и нервно карябая пол отросшими ногтями, мысленно отсчитывая минуту за минутой.

И вот наше и без того мрачное пристанище погрузилось в черноту ночи, однако не сказать, чтобы мы ослепли: Сагда видел все, как зверь, обладающий ночным зрением, а я, просидев здесь, давно уже привык различать предметы в темноте.

С приближением условленного времени в коридорах тюремной башни послышался шум. По прошествии нескольких минут можно было различить звуки трех голосов – двух мужских и одного женского. Мужчин я узнал сразу – это были наши стражи, женский голос мне тоже показался смутно знакомым.

Мы с Сагдой дружно прильнули к двери.

– Зачем нам столько? Еще всю ночь на посту стоять! – ворчал старый стражник.

– Не хочешь – не пей! Нам с Верой больше достанется! – ухмыляясь, говорил молодой, и звон бутылок вперемешку с заливистым женским смехом заглушал голоса.

– Пусти, Гектор, – проворковала девушка, – не время сейчас. Пусть папаша Мигуэль тоже отведает моего вина! Ну, пожалуйста, я настаиваю! Не обижай меня, Мигуэль! Домашнее, крепленое, настоянное на травах, благотворно влияет на кровь!

– Ладно… – закряхтел старый Хранитель, – так уж и быть, подлечусь, раз угощаешь. – За дверью послышалось бульканье, сопровождаемое звоном. – Но учти, Гектор, – покашливая, продолжил тот, кого назвали Мигуэлем, – не одобряю я таких визитов. Наше заведение не кабак, и посторонним здесь не место! Давно вы знакомы? Может статься, она шпионка!

– Ты шпионка? – игриво произнес Гектор, и сквозь стену донеслась неясная возня под женский смех.

– Да, я – шпионка, и пришла выкрасть ваших заключенных, а то мне в городе своих идиотов мало!

Все трое пили; Гектор и его пассия отпускали шутки, старик ворчал. Примерно через час голоса смолкли, причем тишина наступила внезапно. Мы с Сагдой ждали, что будет дальше. И дождались. Разрывая тишину, лязгнул железный засов, затем мы услышали звук поворачивающегося ключа в замочной скважине, с тяжелым скрипом дверь отворилась, и на пороге камеры предстала девушка, хорошо сложенная, в строгом коричневом платье ниже колен, в высоких кожаных сапогах, волосы покрывал тонкий шелковый платок золотистого цвета, повязанный сзади узлом.

Не успела она переступить порог, как ее опередило резвое существо: в камеру нашу вихрем даже не ворвалась, а влетела рыжая кошка на огромных птичьих крыльях, несоразмерных туловищу, на голове, если внимательно приглядеться, торчала пара рожек. Существо тотчас врезалось мне в грудь, ткнулось холодным влажным носом в шею, и я не смог скрыть нежданной радости.

Погружая ладони в пушистую шерстку, я шептал громче, чем следовало бы:

– Кьяра, милая Кьяра, ты меня все-таки нашла!

В этот миг я услыхал голос Сагды, который было трудно узнать из-за появившихся хрипов и какой-то монотонности в интонации:

– А ты, оказывается, говоришь!

– Лишь когда она рядом, – ответил я, с нежностью поглядывая в голубые глаза Кьяры. – Объясню позже, если представится подходящий случай и будет на то время.

– Времени у нас как раз нет, – сказала девушка, захлопнув за собой дверь камеры. – А в особенности нет его у тебя, Сагда. Поэтому перейду сразу к делу, объяснения отложим на потом. Эти, – она указала в сторону двери, – будут в отключке еще часа два, и за это время мы должны покинуть башню.

– И каким образом? В люльке по наружной стене? – скептически отозвался Сагда. – Нас тут же обнаружат.

– Я знаю путь, – уверенно перебила девушка. – Но все зависит от тебя — ты должен для нас кое-что сделать, и только при этом условия я выведу вас на волю.

– Не припомню, чтобы я что-то тебе задолжал, – с тихой злобой прохрипел Сагда. – Мы разве знакомы? Ты вообще кто такая?

– Я – Вера Прим из Общины последнего лотоса. И мы виделись раньше. Ты знал меня как…

– Виктора, – закончил я за нее.

Она взглянула на меня, приподняв брови:

– Да, Виктора. С тобой мы тоже виделись. Но чаще я встречала Сагду, когда служила Королеве в Цитадели кудесничества. Сагда выполнял для Королевы поручения: убивал еще не рожденных детей в утробе матери под видом целительства и доставлял извлеченный материал – так он это называет – Королеве в специальных морозильных контейнерах.

– Заткнись! – из последних сил выдавил Сагда. – Ты ничего не знаешь!

– Заткнусь! – в сердцах выпалила Вера. – Потому что ты нужен Общине, и времени совсем нет. Но знай, для меня ты убийца, и ничто не оправдает тебя в моих глазах!

– Так в чем твой план, Вера? – мягко поинтересовался я, сам пока до конца не понимая своего отношения к шокирующей правде о своем соседе, но стараясь повернуть разговор в нужное русло.

– Мне известен тайный ход, который ведет из тюрьмы, но чтобы провести вас этим путем, я должна получить согласие Сагды оказать нам услугу… – Сагда при этих словах исподлобья посмотрел на Веру. – Нужно забрать из Ямы одну вещицу – шкатулку и передать ее мне.

Лекарь негодующе возопил:

– Рад представить тебе, Камаэль, одного из безумных фанатиков Общины! Они верят в глупую сказку, что я тебе рассказывал, и проводят жизнь в поисках последнего лотоса. В шкатулке лотос? Так вы думаете?

– Что в шкатулке, не твое дело! – строго ответила девушка. – Из Ямы живым может выйти лишь обращенный, поэтому мы нуждаемся в твоей помощи. Так ты поможешь?

– А что будет, если я пообещаю помочь, ты проведешь нас на волю, а я свое обещание не сдержу? Сомневаюсь, что ты считаешь меня человеком чести.

– Конечно нет. Ты лжешь доверившимся тебе и уничтожаешь жизнь в ее зародыше. О какой чести может идти речь? Но кто тебе сказал, что я выведу вас на волю?

И я, и Сагда с удивлением воззрились на нее.

– Я выведу вас из тюрьмы, а на волю выведешь нас ты, Сагда. Ход ведет не наружу, а прямиком в Яму, и, оказавшись там, без тебя мы все погибнем, едва выбравшись из башни. Ты будешь защищать нас от чудовищ, а заодно достанешь шкатулку.

За дверью послышался звук – один из стражей протяжно захрапел, — и Вера заметно занервничала:

– Быстрей решайся! Времени нет! Скажи «да» – и мы бежим, «нет» – и я ухожу одна. Ты так или иначе окажешься в Яме, голод не даст тебе долго скрываться в обличье человека, только сегодня у тебя есть возможность выбраться из Ямы, а завтра ты будешь погребен в Яме навсегда!

До слуха доносилась возня за дверью – стражники ворочались во сне. Мы переглянулись.

– Да, – сдавленно проговорил Сагда, – ты не оставляешь выбора. Конечно же да!

Времени мы больше не теряли. Вся наша недружная компания в один миг выскочила из камеры. Девушка повела нас в сторону, противоположную той, где был установлен подъемник. По дороге Сагда прихватил мечи спящих стражников, и один из мечей протянул мне.

Когда мы уперлись в кирпичную стену, Вера обратилась ко мне:

– Помнится, мой хозяин был настолько щедр, что одарил тебя кинжалом. Сейчас он был бы как нельзя кстати.

 Я вытащил спрятанный кинжал из ножен и с готовностью подал девушке. Вера принялась водить руками о кирпичи и сосредоточенно высчитывала что-то в уме, проговаривая шепотом цифры. Затем просунула кинжал между двух кирпичей в нижней части стены, и кладка с легкостью поддалась, обнажив в брикетной перегородке пустую полость.

– Что ждете? Помогайте скорее! – позвала она, и мы с Сагдой принялись вынимать из стены кирпичи; одни поддавались легко, над другими пришлось потрудиться, но в целом работа шла быстро, и уже через несколько минут мы сумели протиснуться в узкий проход, за которым была крутая металлическая лестница с ржавыми перилами по бокам, ведущая вниз.

Как объяснила Вера, это был старый ход, предшествующий появлению подъемника. Раньше лестница имела ответвления: первое вело наружу – по нему заключенных доставляли в тюрьму, а Хранители совершали обходы и приносили еду в камеры; по другому заключенных доставляли в Яму. После внедрения люльки-подъемника необходимость в старой лестнице отпала, и ход, ведущий наружу, был наглухо замурован. О другом ходе, ведущем в Яму, по недосмотру попросту забыли, да и кому могло бы прийти в голову спускаться в Яму на верную смерть. Забыть-то забыли, но о потайном ходе стало известно Общине последнего лотоса, и вот наконец представился случай воспользоваться этим знанием для добычи ценного артефакта.

Первым по лестнице спускался Сагда, так как он должен был прикрыть нас, столкнувшись лицом к лицу со свирепыми чудовищами. Его кости поскрипывали при ходьбе, одежда терлась об узкие шершавые стены, он то постанывал, то хрипло ворчал, и его хрипам вторили скрипучие перила лестницы. Но Сагда продолжал идти, и мы мысленно благодарили его за это. Он шел, держа в руке светильник, который тоже прихватил у спящих стражей, за ним шла Вера, и последним – я с Кьярой под мышкой и со вторым светильником в руке. Чтобы освободить одну руку, меч пришлось отдать Вере.

В трубе лестницы гулял сквозняк и тянуло сыростью, полы платья девушки приподнимались, она то и дело смущенно одергивала их, озираясь на Сагду, которому, впрочем, ни до чего не было дела, он тяжело и часто дышал и не произносил ни слова.

– Вера, я тут подумал… в Яму-то мы зайдем, а как мы выберемся из нее? – нарушил я молчание.

– В этом задача других членов Общины. Они должны нейтрализовать Хранителей, охраняющих вход в Яму, и по условному сигналу отпереть внешнюю дверь.

– А если они не справятся? – подал голос Сагда.

– А если не справимся мы, Сагда? Многое может пойти не по плану. Мы все рискуем.

– И многое зависит не от нас, – заключил я.

– Ты рассуждаешь здраво и вовсе не похож на помешанного, каким казался в кузнице, – сказала Вера. – Зачем ты нарисовал лотос? И как быстро ты оправился после побоев Грэкха! Кто ты: целитель? знахарь?

– Я сказал твоему хозяину правду, только в нее трудно поверить. Я – Камаэль, художник из мира Вечной весны. Моя работа – рисовать цветы, направляя свет и оживляя аниму, а проще – душу человека Нижнего мира, дабы пробудить в нем ответный свет, который согревает наш заоблачный мир. Это сложно, я и сам всего не понимаю. Наши миры как сосуды питали друг друга божественным светом. Но потом я увидел, как все цветы умерли и свет пропал, будто бы и не существовал вовсе, а все прошедшее оказалось сном, и правда в том, что Нижний мир наводнили тени, а наш мир замерз в вечных льдах, где все живое сковал холод, а разум растворился в бесплотных грезах. Мой порыв нарисовать цветок был следствием безысходности положения и вызван желанием в последний раз запечатлеть красоту и ощутить радость творения на пороге смерти, которая ждала меня под ударами Ланселя Грэкха, и эти его тяжелые сапоги… но, видно, не судьба – я был принят за сумасшедшего.

– Я тебе верю. – Девушка улыбнулась. – То, что ты из другого мира, так же очевидно, как то, что Грэкх – из этого. Ты – другой, нездешний, светлый, что ли… Это не объяснить, и это бросается в глаза. От тебя идет свечение, и за тобой следует тень, как ни за кем из нас.

Только после этих слов Веры я заметил то, что укрывалось от меня раньше: темный контур на блеклой стене повторял мои движения неотрывно и точно – я отбрасывал тень, один из всех в мире Пангеи, мире без теней.

– Я думала, Грэкх поэтому тебя и привел, но ошиблась – он ничего странного в тебе не заметил, по крайней мере поначалу. Его интересовало одно – зачем ты понадобился Королеве? Он служит старухе с маниакальной преданностью и не упускает ничего, что касается ее дел. Но в это дело его не посвятили, и он решил дознаться сам. Как только он уверился в твоем сумасшествии, он понял, что угрозы ты не представляешь, и отпустил тебя. Но для чего в действительности тебя везли в Цитадель кудесничества?

– Об этом я не имею ни малейшего понятия. В Цитадели занимаются чародейством и алхимией. Может быть, жрецам стало известно насчет моей тени и меня, как предположил Грэкх, хотели использовать для опытов?

– Может, и так. А как ты очутился в Пангее?

– Ко мне чудесным образом попала волшебная Кисть, с помощью которой я мог создавать целые миры и воплощать как предметы, так и живую материю в мирах, уже существующих. По просьбе одного человека мне пришлось нарисовать воображаемый мир и отправить его туда. Это было ошибкой, и как только я осознал, что натворил, я отправился следом, но попал не в тот мир, который рисовал, а сюда, в Пангею. Впрочем, это долгая история, я расскажу ее, как будет время.

– Да, если оно будет, – сказала Вера.

Дальше двигались молча, каждый думал о своем. Я вновь стал задумываться о бессмысленности происходящего: что я делаю в этом мрачном мире, с этими чужими людьми с чуждыми, неясными мне целями?.. Бреду куда-то по ржавой лестнице, и не исключено, что скоро умру, так и не приблизившись к собственной цели, от которой по своей самоуверенной глупости отклонился непростительно далеко, – от моего света, от Аурелие. Но какая-то часть меня знала, что я поступаю правильно и поступить иначе не могу, что путь этот – не только Веры, Общины, Сагды, но еще и мой собственный, и я должен его пройти, ибо другого пути нет. И мы шли, спускались в полутьме, каждый своим и в то же время общим путем, надеясь друг на друга.

Лестница кончилась, дальше тянулся узкий коридор, по стенам которого были развешены давно потухшие факелы. В конце коридора нас ждала еще одна лестница, и вела она не вверх, а вниз, хотя я полагал, что ниже уже некуда. С первых же ступенек запахло сыростью, становилось ясно, что мы спускаемся под землю, дальше и дальше ко дну, к самому уровню глубокой ямы.

С каждой пройденной ступенью необъяснимый ужас проникал в сердце, атмосфера нечеловеческой жестокости, противоестественного, чего-то до боли отвратительного витала в воздухе, неудержимо нарастала с каждым шагом, не отступая.

При приближении к основанию лестницы подвальное эхо стало доносить голоса: чьи-то жалобные стенания, тщетные мольбы о помощи. Человеческие стоны сменялись диким звериным рыком на высоких нотах, а после вновь становились слышны людские вопли с той же неизменной интонацией безнадежности, отчего ужасная догадка посетила меня, и от этого мороз пробежал по коже, будто тело мое пронзили тысячи иголок: и стоны, и рев принадлежали одному и тому же существу.

Моих спутников, как и меня, пробивала дрожь – отвращение от того, что нам предстояло увидеть, вперемешку со страхом передавалось от одного к другому, и это не удивляло, ведь все здесь был пропитано паническим ужасом, болью и насилием.

Наибольшие опасения внушал Сагда: его угнетенное состояние постепенно уступало место раздражительности, все чаще сопровождаемой хриплым ворчанием; порой ворчание переходило в гнев, который ему еле удавалось сдерживать – он то с силой хватался за перила лестницы, будто хотел их вырвать, то топал ногами, бил себя по лицу, борясь с существом, заключенным внутри него, а существо это с погружением под землю стремительно набирало силу и рвалось перехватить контроль над телом, и чем отчетливее становились дикие стенания неведомых существ, тем сложнее Сагде было бороться.

– Он обращается, – промолвила Вера. – Наверное, почуял других обращенных. Тварь, что в нем заперта, распознала собратьев, и ее уже не сдержать.

– Объясни ему, где найти шкатулку, пока он еще в состоянии мыслить! – сказал я.

– Это бесполезно. Ты не знаешь, что такое обращенный. Когда появляется обращенный, человек исчезает. Обращенный и не вспомнит, о чем ты договаривался с человеком. Человек может давать обещания, верить, что может контролировать ситуацию, но это не так.

– Тогда на что ты надеешься? Ты же сама уговорила Сагду забрать шкатулку!

– Я надеюсь не на Сагду, а на себя. Он и сам не понимает, насколько змей властен над ним. Он верит, что сможет ее забрать, только змею это не нужно, у него совсем иные цели. Мне было необходимо, чтобы он согласился войти с нами в Яму и принять на себя удар голодного сонма чудовищ. Но он бы не дал согласие, если бы знал, что миссия его только в этом. Стоит ему обратиться, от него уже ничего не будет зависеть и придется положиться исключительно на нас, чего бы он никогда не допустил.

– Но кто тогда достанет шкатулку?

– Я добуду ее сама, – сказала Вера, как мне показалось, с вызовом. Не в состоянии скрыть удивление, я даже остановился. – Да, я надеюсь только на себя. Яма находится под землей, а выше под открытым небом расположены трибуны. Яму и трибуны разделяет металлическая решетка, обвитая колючей проволокой. На время представления Яма становится ареной, и на стенах загораются факелы, которые после окончания представления затухают. Но один факел не гаснет никогда, потому что питает его не огонь, а иная неведомая нам энергия, и энергия эта кроется в шкатулке, которая и есть факел. Найдем негаснущий факел – найдем и шкатулку.

– Значит, если сейчас представление не идет, то в Яме не должно гореть ни одного факела, кроме того, что является шкатулкой?

– Да, поэтому я легко ее обнаружу и сниму со стены, пока Сагда будет отвлекать на себя внимание.

– А что, если он набросится не на чудовищ, а на нас, или чудовища сделают это вместо него?

– Обращенные предсказуемы в своем поведении: они атакуют того, кто представляет наибольшую угрозу, а это явно будем не мы. Каждый новый обращенный в Яме убивает кого-то из старых, если только не проигрывает бой, но такое случается редко – обитатели Ямы истощены голодом и сравнительно слабы. Новые обращенные обеспечивают Яме обновление, дают свежую кровь, и так без конца. Мы здесь затем, чтобы это исправить.

Я больше не стал задавать вопросов, мне была близка эта вера: я подумал, что члены Общины убеждены, что содержимое заветной шкатулки может изменить их мрачный мир, утопающий в беспросветной мгле средоточием несправедливости и порока, преобразить их безрадостное существование, напитав его надеждой. Так и я когда-то в ином мире верил, что волшебная Кисть способна изменить все, воплотить живительный свет в реальность, воскресить давно увядшую красоту. Я, как никто, понимал такую веру, но, успев узнать ей цену, разделить ее, увы, не мог.

  © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop