Иллюстратор. Глава 11.

Глава 11. Кузнец

 Я продолжал стоять, немой и безоружный, под стальным взглядом Главного стража Пангеи Ланселя Грэкха, который продолжал ждать ответа.

– Он за все время ни слова не произнес, – вмешался молодой Хранитель, подобострастно склонив голову, и голос его дрожал.

Главный страж, не удостоив его взглядом, снова обратился ко мне:

– Ты немой? Я угадал?

Я кивнул.

– Нем, но не глух, – пробурчал Главный страж себе под нос. – Парень поедет со мной! – скомандовал он своей свите, и копыта лошадей зацокали по булыжной мостовой.

Я сидел за могучей спиной Ланселя Грэкха, еле удерживаясь на лошади, так как руки мои были скованы, и терялся в догадках, зачем я ему понадобился.

Мы проехали городскую площадь под поклоны уступающих дорогу стражей-Хранителей, пересекли мост с гремящим под ним водопадом и вступили в Нижний город – обитель нищеты и унылых трущоб. Откуда-то со стороны задних дворов ветер доносил затхлый запах, какой обычно источают гниющие растения. За углом, когда ветер подул нам прямо в лица, вонь стала невыносима, и я невольно уткнулся носом в холодный металл рыцарских доспехов.

Главный страж захохотал:

– Понимаю… Ты, чужак, никогда здесь не был. Смотри! – Широкой ладонью он указал на огромную свалку мусора, черной неприглядной горой возвышающуюся над трущобами. — Это Отстойник – то, что остается от нас после смерти. Тела сжигают и сваливают сюда, лишь это неизменно. Поэтому люди и цепляются за свою жалкую жизнь, всеми правдами и неправдами оттягивая момент превращения в кучу гнили и пепла. Будешь хорошим мальчиком – для тебя этот момент наступит еще не скоро, – цинично проговорил рыцарь, и мы поскакали прочь от этого мрачного обелиска смерти.

Каждый порыв встречного ветра с каплями моросящего дождя отдавался ноющей пульсацией в висках и нескончаемым прокручиванием в голове одной и той же фразы: «Это неизменно, неизменно лишь это…»

Мы прибыли к месту назначения, когда утро уже миновало, возможно, миновал и день – время суток в мире, где сумрак поглощал день, а ночь утопала в объятиях кромешной тьмы, было неопределенно.

Оказавшись у неказистого дома с массивной железной дверью, я с удивлением обнаружил, что свита исчезла, теперь мы были одни с Ланселем Грэкхом.

– Заходи! – скомандовал он, отворяя дверь и подталкивая меня вперед.

Едва я вошел, как горячий сухой воздух обжег лицо. С непривычки стало трудно дышать. Оглядевшись, увидел большую печь – горн с открытым очагом, – от которой исходил жар, тут же были мехи для нагнетания воздуха, чуть поодаль располагалась наковальня, лежали молоты и кувалды различной величины, глаза выхватывали клещи для захвата стальных заготовок, тиски, топоры, обсечки… всевозможные приспособления, применяемые в кузнечном ремесле.

В кузнице работал человек в высоких сапогах, льняной рубахе и тяжелом фартуке из грубой ткани; лицо будто высечено из камня. Он вынимал клещами из горна раскаленные заготовки, перекладывал их на наковальню и доводил до ума. Ритмичный стук молота и потрескивание бревен в печи создавали полифинию адской жаровни.

Грэкх швырнул доспехи в угол кузницы и остался в светлой рубахе навыпуск, похожей на ту, что была надета на угрюмом кузнеце, который продолжал колдовать над металлом, казалось, не замечая нас.

– Это единственное место, где мы можем поговорить без свидетелей, – прокричал рыцарь мне в самое ухо, – подмастерье не в счет.

«Если, конечно, не оглохну», – подумал я.

Грэкх сделал приглашающий жест рукой, и я последовал за ним в глубь кузницы, к которой примыкала кирпичная пристройка со стеклянной верандой. В пристройке находилась кухня, откуда доносился аромат свежей выпечки; посередине веранды стоял обеденный стол из крепкого дубового массива.

Рыцарь обхватил обе мои руки, скованные наручниками, широкой ладонью, а пальцами другой без видимых усилий разогнул металл; руки стали свободны, разве что запястья «украшали» широкие кровяные браслеты. Стало очевидно, что у зверей в Яме не было перед ним шансов.

– Ты конечно же голоден. Садись, за едой все и обсудим! – сказал Лансель Грэкх и крикнул в сторону кухни: – Виктор, накрывай на двоих!

Само собой разумеется, я очень хотел есть, а ароматы кухни и гостеприимство хозяина дома (пусть его внешность и была пугающей) создавали атмосферу уюта. Я чувствовал себя в безопасности, хотя и понимал, что странная обходительность рыцаря, без сомнения, служит какой-то особой поставленной им задаче.

За столом Лансель начал разговор:

– Когда-то давно, до тюрьмы и Ямы, я был кузнецом и трудился здесь. Впрочем, кузнецом я и остался. Только раньше я ковал оружие на заказ, а теперь кую оружие для себя. Я люблю ощущать в мышцах силу, люблю с жаром и потом укрощать сталь. Я толкую об истинной силе, которая достигается через боль, упорство и терпение в преодолении своей лени и телесной слабости. Вряд ли ты поймешь меня. Но вот что ты понять обязательно должен: я – Главный страж и много лет служу при дворе, но эта служба не изменила моей сути, я не плету интриг, я – простой кузней, и рыцарство – не мое, мое дело – молот и наковальня…

Грэкх посмотрел в сторону кузницы, где по-прежнему не стихали удары молота.

– Ни юлить, ни хитрить я не стану, не терплю хитрость и в других. Поэтому усвой: я задаю прямые вопросы, а ты на них прямо отвечаешь, и от твоей честности и открытости зависит твоя дальнейшая судьба.

В этот момент перегородка, отделяющая веранду от кухни, приоткрылась, и к нам вышел мальчишка лет двенадцати с подносом в руках; его появление вынудило рыцаря прерваться. Со звоном поставив металлический поднос на стол, Виктор, так звали мальчика, принялся разливать чай из фарфорового чайника в простенькие стальные чашки и раскладывать пирожки по тарелкам. Я бы не обратил на него внимание, если бы не чересчур плавные движения кисти, когда он ладонью придерживал крышечку чайника, что заставило мой взгляд невольно скользнуть по его лицу. Виктор при этом тут же отвел глаза. Я – художник, и меня не обмануть ни одеждой – брюки и свободная куртка, ни короткой мальчишеской стрижкой, перед нами, несомненно, была особа женского пола, в чем меня наверняка убедила походка, подчеркивающая округлость плавно покачивающихся бедер, когда Виктор с пустым подносом направился обратно к кухне. Неужели Грэкх ничего не замечает? Отметив это про себя, я продолжил внимать хозяину дома, не сводя глаз с ароматного пирожка, к которому не решался притронуться без разрешения.

– Итак, я желаю знать: откуда ты родом и как оказался в Пангее? – спросил Главный страж, но, словно опомнившись, стукнул себя ладонью по лбу, чертыхнулся и снова позвал Виктора, который уже был тут как тут. — Принеси бумагу, перо и чернильницу! – скомандовал он. – Я было забыл, что ты немой. Писать-то умеешь?

Я кивнул, продолжая гипнотизировать ароматный пирожок.

– Ешь, не стесняйся! – сказал Лансель Грэкх, после чего я все же посмел потянуться к пирожку и попробовать его – вкус свежевыпеченного теста и сочной капустной начинки после ежедневной тюремной каши казался бесподобным, и я с удовольствием смаковал угощение, совсем позабыв обо всем другом.

Я уже готов был потянуться за следующим пирожком, когда явился Виктор с письменными принадлежностям. Ощутив на себе его взгляд, оценивающий и в то же время слегка застенчивый, я еще раз убедился в своей правоте. «Кто же ты – Виктор? Или Виктория?» – подумалось мне, но не в меру вольные раздумья прервал грубый голос бывшего кузнеца:

– Пиши тут! – Он протянул мне чистый лист бумаги. – Пиши только правду, помни: правда – единственное, что может тебе помочь.

О пирожках я больше не думал — как-то вдруг стало не до еды, в голове завертелись возможные варианты ответа. Обман я исключил сразу. Для такого человека, как Лансель Грэкх, любая, даже незначительная ложь, равно как и шутка, будут раздражителями… если только продуманная до мелочей ложь, такая, что ее невозможно распознать, а шутка настолько тонкая, что нотки иронии ускользнут от внимания прямонаправленного разума Главного стража Пангеи. Но в моем случае для продуманной лжи не было ни времени, ни возможности, учитывая, что я не был сведущ в географии и истории Пангеи, а точнее, даже не представлял, что это за место и каким ветром меня сюда занесло. Плести небылицы мне было не с чего, и единственным выходом представлялось изложить правду, в которую я и сам-то верил с трудом, а уж Лансель Грэкх и тем более вряд ли поверит.

Время текло неумолимо, и я, обмакнув перо в чернильницу, начал писать: «Я, Камаэль из мира Вечной весны, заброшен сюда по ошибке магическим компасом и волшебной Кистью».

Более абсурдного объяснения трудно было представить, и как только написанное предстало взору бывшего кузнеца, его кулаки сжались в стальные молоты, а глазница на обезображенной половине лица побагровела от налившейся крови. Радушный хозяин мигом испарился, уступив место жестокому убийце. Не помню, как я оказался на полу, все произошло в одну секунду. Дальше была нестерпимая боль, сначала в области переносицы и нижней губы, а после я, скорчившись, лежал на полу и сносил удары по ребрам, и этим ударам, казалось, не будет конца.

Однако поток ударов прекратился так же внезапно, как начался. Я попытался вдохнуть воздух изувеченной грудью, но что-то сдавливало внутри, не позволяя дышать, а когда наконец, собрав все силы, я все-таки глотнул чуточек воздуха, из груди вырвался свистящий всхлип. Сделал было попытку подняться, но тщетно; из разбитой губы хлестала кровь, тело превратилось в один большой синяк – очаг непрерывной ноющей боли, — и каждый новый вдох сопровождал страдальчески вымученный свист.

Лансель Грэкх, подобно гигантскому ворону, кружащему над добычей, навис надо мной, продолжая пытать своими бессмысленными вопросами:

– Даю тебе второй шанс, он же – последний, третьего не будет точно. По большому счету, мне плевать, откуда ты. Меня больше занимает другое: долгие годы я служу Королеве Фрее, я посвящен во многие ее тайны, ты даже представить не можешь какие, и я всегда понимаю, почему она отдает тот или иной приказ. И вдруг ни с того ни с сего она приказывает тебя, простого заключенного и к тому же сопляка, вместо того чтобы, как это водится, отправить в Яму, доставить в Цитадель кудесничества… Этот приказ мне не-понятен, и самое худшее – меня пугает, что этот приказ мне непонятен. Что-то неладное и темное творится за моей спиной, а я это ох как не люблю! Да будет тебе известно: страх перед неизвестностью – единственный из ведомых мне страхов, и я ненавижу его не меньше, чем ложь. Поэтому я решил перехватить тебя и дознаться сам, напрямую, по-честному. Скажи – зачем ты понадобился Королеве? Что в тебе особенного? Какую пользу ты можешь ей принести? Расскажи все как есть, и я тебя отпущу! И даже больше – я найду способ объясниться с Королевой и оправдать твое исчезновение.

С этими словами он поднял меня с пола, как тряпичную куклу, и усадил на прежнее место, где на меня безжалостно взирал заботливо разложенный на столе чистый лист…

Из рассказов Сагды Королева Пангеи представлялась мне древней согбенной старухой, помешанной на колдовстве изощренной садисткой, издевающейся над всем живым под прикрытием псевдонаучных экспериментов. Меньше всего я хотел бы оказаться в ее руках, и я не имел ни малейшего понятия о том, чем мог привлечь ее внимание… но самое главное – я снова не находит подходящего ответа на вопрос моего мучителя. Сидя на стуле, еле дыша, не в силах распрямиться, я обреченно стиснул в пальцах перо и корявыми буквами вывел на бумаге два слова: «Не знаю». Поставив в конце жирную кляксу, без сил уронил голову на стол, опрокинув чернильницу, из которой на белую скатерть вылились остатки черной жижи.

Лансель Грэкх был в бешенстве, он махал руками и неистово орал, а я снова оказался на полу, аккурат под его грузным сапогом. Вбежал перепуганный Виктор, который, надо сказать, быстро опомнился и принялся прибираться, будто ничего не происходит. Слух поминутно улавливал потоки непрекращающейся брани, а перед взором маячили то тоненькие ноги Виктора, то массивные сапоги Ланселя Грэкха. И как только я представил, что грязь грубых сапог будет последним моим впечатлением в прожитой жизни, мною овладело негодование, бессмысленное, но праведное; я вспомнил себя, Художника, воплощающего миры, и невидимый вихрь закружил все вокруг: предметы мебели, утварь, сама кузница вместе с жестоким рыцарем и загадочным Виктором – все вертелось, мелькая, падая и вновь поднимаясь, распадаясь и сливаясь в одно; я почувствовал себя в центре этой воронки, я сам был ее центром: вдохновенная сила вливалась в вены, незримый чарующий поток благодати наполнял эфир, неудержимо вовлекая мой истерзанный разум в водоворот навязчивого, необъяснимого и безумного вдохновения, и нахлынувшие волны памяти вынесли на свет самое прекрасное, живительное, чудное, единственно вечное, неподвластное смерти, то, что, умирая, воскресает, рождаясь вновь, и так снова и снова во всех мирах.

Во власти неведомой всепоглощающей силы я добрался до стены, неизвестного происхождения резкая жгучая боль возле лопаток заставила замереть, но лишь на миг, не более. К тому времени кровь моя была повсюду – она сочилась из носа, губ, изодранных ладоней. Смочив палец в собственной крови, я стал спешно выводить на стене экран, как я когда-то делал в воздухе Кистью (боль в лопатках нарастала, но я не обращал на нее внимание), потом с той же поспешностью принялся воссоздавать из памяти изогнутые, распахнутые навстречу солнцу лепестки, стараясь как можно реалистичнее воплотить их сияние на пустой серой стене в мрачном мире Пангеи. Но силы были на исходе, и я сполз по стене, оставляя на ней кровавые следы израненных рук.

Лансель Грэкх и Виктор застыли, выпученными глазами уставившись на стену, с который на них взирал безупречно оформленный в изяществе деталей и линий, точно живой, восхитительной красоты алый лотос в обрамлении неровной кровавой рамы.

Они так и стояли с минуту в нерешительности, пока Грэкх не нарушил молчание, неожиданно разразившись громовым смехом, скорее напоминающим лошадиное ржание, а Виктор тем временем озадаченно смотрел на хозяина, механически теребя в руках грязную скатерть. Грэкх ржал, лицо его покраснело, как помидор, казалось, он был не в силах остановиться.

– Ха-ха-ха! Как я раньше не догадался?! – выдавил великан, еле успокоившись. – Виктор, что стоишь? Подними его, пока у него пена изо рта не пошла! Он же псих! Псих и есть! Затем он ей и понадобился – псих, который гениально рисует! В мозгах его копаться вздумала! А я-то интриги вообразил!

Не без помощи Виктора, у которого, как удалось подметить, были довольно крепкие мышцы, я снова уселся на стул. Виктор заботливо налил мне воды, и я не замедлил хлебнуть живительной влаги, смочить пересохшее горло и разбавить металлический кровавый привкус во рту.

Бывший кузнец глядел на меня с усмешкой:

– Потерял я с тобой время, ну да ладно, сам виноват. На волю я тебя отпустить не смогу, да и куда тебе идти, блаженному? Сегодня ты вернешься назад в тюрьму, но я дам тебе возможность самому оттуда выбраться, а воспользуешься ты ей или нет – решать тебе и слепой удаче, которая, как говорят, таких, как ты, жалует. Ожидай пока здесь, я позову! – проговорил Лансель Грэкх, скрываясь в помещении кузницы.

Мы остались на веранде с Виктором, один на один. Я приметил изменение в его взгляде: сейчас он смотрел озадаченно, будто бы колеблясь принять какое-то решение. В конце концов он решился и, подойдя ко мне вплотную, прошептал на ухо:

– Ты ведь не сумасшедший?

Я отрицательно покачал головой.

– Хорошо, я так и думал, – торопливо произнес Виктор. – С тобой в камере сидит Сагда – деревенский знахарь, верно?

Я кивнул.

– Передашь от меня ему записку?

Я кивнул снова.

Виктор быстро исчез в дверях кухни и тут же вернулся с клочком бумаги в руке:

– Положи в карман и передай Сагде! Очень прошу: не потеряй!

С этими словами мальчик вручил мне записку, предварительно скомкав ее в малюсенький шарик, и я тотчас убрал ее в карман брюк. И вовремя – из кузницы тут как тут появился Лансель Грэкх в рабочем фартуке и весь в поту.

– Следуй за мной! – приказал он, и я, еле волоча ноги, в полусогнутом состоянии побрел за ним в удушливую кузницу, провожаемый долгим многозначительным взглядом Виктора (или, может, Виктории). – Садись сюда, – показал он мне на лавку.

Угрюмого кузнеца в кузнице не было, и Грэкх работал один, курсируя между горном и наковальней; он был одновременно и страшен, когда в отсветах полыхающего пламени появлялось его шрамированное лицо, и красив – этакий властелин стали, подчиняющий ее уверенной слаженностью искусных движений. Передо мной был истинный мастер, чья сила и умение прочитывались сквозь жар раскаленного металла; безликие стальные пластины в опытных руках превращались в уникальные произведения оружейного искусства. Работа Грэкха восхищала и завораживала.

К расположенной посреди кузницы объемной колонне крепились готовые изделия: мечи, сабли, клинки различных видов и размеров. Прервав работу, Грэкх снял с колонны короткий кинжал в деревянных ножнах, обтянутых кожей. В бликующем свете кузни кинжал, вынутый из ножен, засверкал; рукоятка его была инкрустирована монограммой из соединенных букв «L» и «G», где каждая прямая линия была представлена в виде обоюдоострого меча.

– Держи, – Грэкх протянул мне клинок, – спрячь в сапог. Воспользуйся им, если сможешь! Советую пустить его в ход, когда тебя снова повезут в Цитадель кудесничества. А сейчас стражи отвезут тебя обратно в тюрьму. Они работают на меня, и о твоем пребывании здесь никто не проговорится. Задержка в пару дней – для Цитадели обычное дело. Но скоро Хранители снова придут за тобой, и ты будешь готов. Ты был как котенок без когтей, я же дал тебе коготь, и какой! Ну, ступай!

Свита Ланселя Грэкха появилась у дверей, и я был препровожден в повозку, где наконец остался наедине с собой и смог обдумать произошедшее. В правом кармане брюк я нащупал клочок бумаги, а в сапоге – кинжал – достоверные и неопровержимые свидетельства реальности событий уходящего дня. Что двигало этим странным человеком, когда он перехватил меня по пути к Цитадели кудесничества, где жалкого узника, по его мнению, ждала незавидная участь подопытной мыши? Что стояло за его вопросами, на которые я и сам хотел бы получить ответы, но что написать, не знал и был за то жестоко избит? И почему он так резко переменил ко мне отношение, уверившись в моем помешательстве? И еще этот странный слуга – Виктор, который вовсе не тот, за кого себя выдает… Почему, рискуя вызвать гнев хозяина, а еще вероятнее, даже рискуя жизнью, он (она?) вдруг так беспечно доверился незнакомому заключенному? И какое отношение к этому имеет мой сосед по камере – Сагда? Впрочем, ответ на последний вопрос я надеялся вскоре узнать. Получив записку Виктора, Сагда, вероятно, пояснит что-то.

Но еще больше, чем странные поступки незнакомых мне людей в незнакомом, затерянном в глубинах Вселенной мире, меня удивляли собственные поступки — мои странные нелогичные действия, которые я едва ли контролировал и которые невольно принесли спасение в, казалось бы, безвыходной ситуации. Я старался вспомнить, что послужило искрой, из которой разгорелось пламя столь нежданного вдохновения в самый что ни на есть неподходящий момент. Что пробудило ту неведомую силу, вдруг сделавшую созидание точкой сосредоточения всего моего восприятия, всех моих чувств, мыслей и целей? Эту силу я уже испытывал ранее, она неразрывно связана с моим предназначением, но при этом пугающе независима и неподвластна моей воле; более того, воля моя с легкостью парализуется под воздействием этого необъяснимого явления.

Мысли плавно текли в голове, пока волны неминуемого сна не укрыли мое сознание в безвременной пустоте.

   © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop