Иллюстратор. Глава 10.

Глава 10. Часть картины

 Я поворачиваюсь и иду назад, обратно к хрустальным гробам, подвешенным на ледяных цепях, с тубусом на плече, и Кьяра хвостиком следует за мной, оставляя на снегу следы тоненьких лапок. Обозреваю застывшие во льдах гробы и узнаю до боли памятные, грезившиеся во сне лица друзей, приятелей, соседей, просто знакомых, которые, забывшись в сладкой безмятежности, витают в безоблачном мире света, но этого мира больше нет, и беспросветная грусть щемит сердце. Подхожу к своему гробу, ложусь в него и засыпаю с единственной мыслью: так не должно быть.

Я просыпаюсь от ощущения чего-то холодного и влажного на лице – это Кьяра будит меня, вылизывая нос.

– Прекрати! – с улыбкой говорю я, вытираю кончик носа рукавом и треплю Кьяру по мягкой шерстке.

Ей глаза-бусинки смотрят, излучая бесконечную преданность, и сердце переполняет ответная любовь к этому чистому, созданному моей фантазией существу.

– Пойдем! – говорю я Кьяре, и она послушно следует за мной к замерзшему озеру с трещиной – окном в Нижний мир мертвых лотосов и серых теней.

У озера мы застаем Аурелие, неподвижно сидящую в окружении ледяной глади и созерцающую экран, что одиноким огоньком мерцает посреди пустынных льдов.

– Я ждала тебя, – говорит она, озаряя лучезарной улыбкой синих, в тон окружающего льда, глаз.

– Посмотри! – Аурелие указывает на экран. – Это прошлое Нижнего мира, они и без Обезьяны были обречены.

На экране среди моря света, щедро изливающегося с небес, трудно было различить людей.

– Они плескались в лучах изобиловавшего света и могли делиться им друг с другом, так много его было, но он оказался им не нужен. Люди погрязли в ссорах, зависти, неукротимом желании обладать золотом, в фальшивом блеске которого легко теряются души. Блеск золота застлал им глаза, и сквозь позолоченную пелену с небес больше не проникали благодатные лучи – Обезьяна появилась на пригодной почве, возделанной для нее самими людьми.

И да, я вижу людей предающих, людей, уничтожающих друг друга, людей, погрязших во лжи ради золотой наживы; вижу женщин, разменивающих себя на золотые украшения; вижу воинов, во имя золота растрачивающих доблесть; святыни, оскверненные, попранные, обмененные на золотые идолы. И правоту Аурелие нельзя не признать.

– Все так, – говорю я, – но я хочу вдохнуть жизнь в их цветки, я должен попытаться.

С этими словами я начинаю возрождать незадолго до того погасший экран, возвращая картинку Нижнего мира в настоящем времени. Для начала стараюсь обнаружить хоть одного человека с живой анимой в мрачном мире теней, но поиск результата не приносит.

– Ты не найдешь здесь ничего, кроме теней, – с печальным удовлетворением констатирует Аурелие.

Тогда я нахожу первую попавшуюся тень, беру в руку Кисть и со всей возможной страстью во всепоглощающем нетерпении начинаю выводить на экране среди теней цветки лотоса, придавая им алый окрас движением мысли, структурирую блики, призванные отражать божественный свет, и жду появления первых признаков воплощения живой анимы в силуэте избранной тени. И преобразование наступает, но это совсем не то, что я ожидал: рядом с тенью ярким огнем вспыхивает воплощенный цветок, однако тут же краски его тускнеют, быстро уходя в серые полутона; мгновением позже я вижу тотальную серость, как и все в этом мире, и мертвый лотос безжизненно падает к ногам человека-тени.

В бессилии роняю Кисть на снег.

Аурелие подходит ко мне и нежно кладет руку мне на плечо:

– Видишь, твой замысел обречен на неудачу, Камаэль. Оживить аниму под силу только божественному свету, который давно исчез с лица земли, и след его покоится в бескрайних снегах. Смирись и не печалься! Построй заново этот мир под себя, для себя и для нас с тобой!

Я смотрю в ее проницательные глаза, излучающие мудрость веков, которую она впитала, заплатив непомерно дорогую цену, сознаю, что логика ее безупречна и она тысячу раз права, но что-то, точно заноза, колет меня изнутри, что-то из далеких глубин давно забытого сна не позволяет принять суть вещей и дать окончательно уговорить себя.

– Я буду пытаться еще, – говорю я, сам не веря своим словам. – Я буду искать источник света, пока не иссякнет надежда найти его, я не отступлюсь.

Аурелие тяжело вздыхает:

– Как знаешь, только избавь меня от необходимости созерцать эти жалкие бесплодные попытки!

– Ты вольна поступать, как тебе угодно. Я не ищу помощи. Ты свободна идти куда пожелаешь!

– Свободна? – произносит Аурелие со злой усмешкой. – Мы заперты с тобой в этом ледяном аквариуме, и единственный выход отсюда – это…

Аурелие тычет указательным пальцем в направлении Кисти, сиротливо валяющейся на снегу.

– Так что тебе нужно? – спрашиваю я, поднимая Кисть и очищая ворсинки от налипших снежинок.

– Создай для меня новый мир и воплоти меня в нем! – говорит Аурелие.

– Разве такое возможно? В компасе нет свободных секторов.

– Кисть не привязана к компасу. Она способна запечатлевать иллюзии на любой поверхности и даже в пустом невесомом пространстве. Тебе стоит всего лишь нарисовать экран в воздухе.

«Если Кисть способна создавать новые миры, то насколько же велика сила, заключенная в ней? Не исключено, что источник этой силы сродни искомому божественному свету, – думаю я. – В таком случае, Аурелие может ошибаться, и Кисти все же доступна магия, способная возродить заключенную в цветке аниму и вернуть истинный свет обоим мирам».

Я воодушевлен, мне не терпится приступить к работе, но неизвестно откуда взявшийся, необъяснимый пока что, но отчетливо узнаваемый страх простирает к моей душе свои ядовитые щупальца, заглушая зародившуюся было радость.

– А ты уверена, что возможно воплотить тебя, живое создание, в этом выдуманном мире? – говорю я вслух, и слова будто бы опережают мою мысль, предопределяя тот скрытый страх, который отказывается признавать рациональный разум, – боязнь потерять Аурелие навсегда, диктуемую бессознательным желанием возродить чувства, унесенные сном, любовь, нерушимую даже перед ударом предательства, слепую и безотчетную, абсурдную в своей безответности.

– Это можно узнать лишь попробовав, – отвечает она, и неприятным уколом отзывается в сердце осознание неизбежности этой попытки.

– Хорошо, – с неохотой соглашаюсь я. – Расскажи, каким ты представляешь мир, куда хочешь уйти?

Я берусь за Кисть с видом мастера, готового исполнить очередной заказ.

– Нарисуй мне Нижний мир, каким он был до Обезьяны, во всем его несовершенстве, с людьми, отвернувшимися от света во имя золота, отвернувшимися от солнца, льющегося с небес, незаметного для них и обесцененного. В этом мире люди недалекие, зависимые и не понимают очевидного. Обладая необходимыми знаниями, я смогу найти себе достойное место среди них, а со временем и подчинить, перестроить их мир под себя, раз здесь мне этого не дано. Я сама стану для них светом, открывающим новые горизонты и мечты, несущим знание прозябающим в невежестве умам, и в том сама обрету цель.

– Но как ты не понимаешь, что мир, сотканный из твоих фантазий, мир иллюзорный. Сотворенный по твоему заказу Иллюстратором с помощью волшебной Кисти, он будет всего лишь миражом, и разве есть смысл в том, чтобы изменять придуманную жизнь придуманных созданий? Не лучше ли было бы использовать твои драгоценные познания для возрождения анимы живых существ двух настоящих миров, починить то, что сломано?

– Не вижу разницы, никому доподлинно не известна природа наших миров, и никто не поручится, что мы сами, Нижний и Верхний миры, не есть порождение чьей-то фантазии, что Бальдр создал именно наш мир, что наш мир не какая-нибудь банальная копия кем-то давным-давно подсмотренной через замочную скважину реальности. Эта неопределенность не мешает, однако, нашему стойкому убеждению в собственной аутентичности. Так и люди, созданные Кистью, будут жить и верить в свою реальность, а я стану их проводником, опорой, светочем знания на пути к преображению, развитию и дальнейшему совершенствованию.

– Допустим, так и есть, и нам не дано знать свою природу, но наша с тобой реальность – в нашем общем прошлом, нашей памяти, единой на двоих, нашем общем, одним на двоих, сном, в наших спящих братьях и сестрах, блуждающих в бесцельном забвении, которым мы обязаны помочь.

– Ты забываешься! – резко прерываем меня Аурелие. – То был всего лишь сон. Желаешь вспомнить про реальность – загляни в свой гроб!

После таких слов мне ничего не остается, как просто взять Кисть и исполнить заказ – в этом сердце едва ли меньше льда, чем в окружающей снежной пустыне.

Я провожу Кистью по воздуху и невольно боюсь ранить белые перья облаков, улетающих в неведомую даль, подобно миражу, исчезающих в голубом океане неба, как будто их и не было вовсе, как и всё, с чем я соприкасался в этой жизни. Грубо очерченными линиями экран разрезает пространство, издавая звонкий металлический звук – он будто вторит стону моей души. Мое состояние далеко от вдохновенного порыва, и я не сочиняю, я копирую – копирую точь-в-точь то, что видел в секторе Нижнего мира: людей в переливчатом солнечном свете, их вожделенное золото, их еще живые цветки – все, что было до Обезьяны. Я копирую зеленые леса с непроходимыми тропами и первозданную красоту вечерних гор, провожающих алый закат, скромные жилища простых людей, предметы быта и многое, многое другое.

Я рисую машинально, без эмоциональных включений, но старательно, механически расставляю акценты, дополняю цвета, варьирую оттенки, по всем законам живописи распределяю светотень, но лишь по инерции, без сердца – струны души молчат, ибо свет не льется и лотос не живет без вдохновения истинного, исполненного подлинной силы. Я, однако, пишу, и картина оживает на глазах, превращаясь в отдельный мир, живущий собственной жизнью по прихоти его создателя, поддавшегося на уговоры и посмевшего воплотить чужую фантазию.

Картина не окончена, а Аурелие уже стоит перед ней, готовая стать ее частью, раствориться в сотворенной мною иллюзорной проекции Нижнего мира. Я касаюсь ее руки; такое чувство, будто я снова нем – не нахожу слов, которые стоило бы сказать на прощание, хочу лишь запомнить прикосновение, запечатлеть его в памяти чувств и сберечь навсегда.

Принимаюсь за портрет Аурелие: темный силуэт в потоке солнца появляется на экране, ее настоящая фигура начинает мерцать, мерцание поглощает форму, и вскоре сама форма исчезает, сменяясь поблескивающим очертанием по контуру, которое тоже постепенно стирается в отдаляющемся отзвуке слов благодарности и прощания.

Экран гаснет. Я остаюсь в мертвой тишине льдов, нарушаемой лишь пронизывающими порывами дико холодного ветра, разметающего под ногами снежную пыль.

Механически бреду к хрустальным гробам. Кьяра путается в ногах, видно, специально, в боязни быть забытой, тычется носом в колени, и я чешу ее за ухом, ощущая живое тепло от ее мягкой шерстки.

Кладбище хранит покой моих сестер и братьев в ледяном коконе вечных грез. И стоит ли его нарушать? Будут ли они благодарны, если я найду способ их разбудить и они очнутся после своих безмятежных снов в хрустальной усыпальнице ледяной пустыни, где божественный свет – всего лишь миф, навеянный грезами, а вместо весеннего тепла их тела окутает ветреный холод в обманчивых бликах зимнего солнца?

Нет, сначала я должен отыскать свет. В Кисти заключена огромная сила, которая способна творить, образуя живую материю из ничего, а значит, вполне вероятно, что с ее помощью я смогу этот свет воссоздать. Но как? Да очень просто – так же, как я создал Кьяру, я должен его нарисовать.

В волнительном предвкушении успеха, воодушевленный удачной идеей, берусь за Кисть и с уже привычной легкостью наполняю пространство мерцающими линиями экрана, вспоминаю свет, каким он помнится из снов о мире Вечной весны, где я ловил в цветах его отражение, живительной силой наполняющий аниму, возвращающую благостный отсвет в ответном блеске. Но мне не хватает чего-то, в цепи созидания света недостает звена, и сомнение червоточиной вгрызается в душу; я в изнеможении роняю Кисть. Я не в состоянии нарисовать божественный свет, потому что в действительности никогда его не видел. Все, что я помню, это сливающиеся в солнечных лучах его отражения в лотосах, многочисленные отражения отражений, но сам источник благодати точно стерт из памяти незримым художником. Но память хранит ощущение, вернее, невероятную мощь, исходящую от силы, заключенной в божественном свете, проникновение которой я наиболее явственно и полно переживал, когда писал портрет Аурелие с лотосом в центре, безраздельно отдаваясь струящемуся потоку, целиком растворяясь в нем. И насколько надо быть самонадеянным дураком, чтобы увериться в возможности изобразить эту силу, придать ей форму, заточить в замкнутом пространстве одного из миров то, что само объемлет все существующие миры, воплотив непостижимое, неизведанное в обыденном по велению Кисти.

Опустошение овладевает мною. Накатывает очередной порыв ветра, я ежусь от холода, только теперь понимая, насколько он прожигает тело. С тубусом и Кистью иду вперед, навстречу очередной ледяной стене. Ветер усиливается, кружа в вихре потоки снега, нещадно колющего глаза. Солнце скрывают набежавшие темно-серые тучи, и я кажусь себе льдинкой, случайно прилипшей к снежному кому, ненужной и чуждой ему. Этот мир, подобно снежному кому, который растет, вбирая в себя подходящей структуры снег, принимает только понятных для него существ, а ненужные теряются по пути, вот и я стал для этого мира заблудившимся странником, незваным чужаком. Мнится мне, будто сама земля отталкивает меня, гонит прочь, призывая холод колючих ветров, сырость сугробов и нависающее над головой темное небо.

Я продолжаю идти неведомо куда, силясь понять зачем, и неизменный мой спутник – одиночество не так гложет меня, как осознание бессмысленности всех моих усилий. Странствуя по облакам грез, уверенный в своем предназначении, я дарил свет, который сам так и не познал, и даже это был только сон; неведомая рука судьбы наградила меня Кистью, и замысел судьбы тогда показался ясным – я полагал себя творцом, избранным спасти Вселенную, вновь открыв ее для божественного света. Но я ошибался. Обретение Кисти не было промыслом судьбы, да и не было никакого замысла вовсе. Кисть не способна зародить свет, я никакой не избранный, а всего лишь случайный обладатель магического артефакта, мне по силам только играться с ним, воплощая наяву свои незатейливые выдумки. И нет в это ни смысла, ни воли, ни света.

Достигаю самого края необузданных ветров и касаюсь ледяной стены. Мне вспоминается Аурелие, ее холодные поцелуи, руки, которые я вечно старался согреть. Она ушла, а вместе с ней ушло ее недоверие, ее нелюбовь, ее предательство. Но она забрала с собой не только это, а еще и частицу меня живого, страстно и беззаветно любящего, сияние цветка в моем сердце, мой собственный источник света.

Боль сожаления от безвозвратной потери сдавленным стоном ломит грудь, и я кричу так громко, что содрогаются ледяные скалы, и ветер подхватывает истошный крик, унося его к бескрайним пределам бесконечной Вселенной. Я вспоминаю, какой живительной силой наполнялось все мое существо от одного ее присутствия рядом, и если тело мое пробудилось от сна благодаря элементалу, то душа моя ожила лишь при встрече с ней. Я расточительно отдавал ей весь свет, который так беспечно, с готовностью отпустил навсегда под руку с ее нелюбовью. Я помню ее взгляд сквозь тусклые стены расщелины – растерянный, запутавшийся, полный сожаления, нет, не любви, конечно, но какого-то странного тепла, — взгляд в поисках надежды. Возможно, она искала надежду во мне тогда, в каньоне, и я невольно ее оправдал, поровну разделив элементал. И возможно, также она искала во мне надежду здесь, во льдах, она ждала, что я придумаю решение единственно верное, подходящее для нас обоих, но для понимания этого мне не хватило элементарной сообразительности; она ждала, что я ее не отпущу, приму сам это решение, как и должен был сделать, но в силу моего скудоумия этого не случилось.

Я вспоминаю про тубус. Снимаю с плеча ремешок и кладу тубус на снег, приоткрываю крышку. Откуда тотчас вываливаются чистые листы, и в поле зрения попадает обернутая ими картина – портрет Аурелие. Разворачиваю портрет и вглядываюсь в него: совершенство утонченных изгибов тела приковывает внимание, грудь обнажена, ее более не прикрывают лепестки красного лотоса, а на месте солнечного сплетения несуразной кляксой уродливо дремлет мертвый цветок. «Что это значит? – спрашиваю я себя. – Аурелие мертва? Или мертва ее анима, а она живет где-то в сотворенном мною мире, бродя по нему бездушным призраком? И вина в этом целиком и полностью лежит на мне».

Лихорадочно черчу экран, проверяю компас – стрелка расположена где надо – в секторе настоящего времени, вызываю в памяти проекцию нарисованного для Аурелие мира и вывожу ее на экран. Кьяра, не понимая моего беспокойства, слепо сочувствуя, трется мордочкой о мои ноги, и я встречаю ее глаза, полные наивной преданности. Это существо по моей прихоти обречено на жизнь со мной, я за него в ответе, и потому Кьяра последует за мной, а точнее, я – за ней, поскольку, если я уйду первым, Кьяру некому будет воплотить. Сажая Кьяру перед собой, я говорю: «Не беспокойся и жди меня, я скоро буду». И вот, стараниями Кисти на рисунке возникает Кьяра, дрожащая и испуганная (ей невдомек, зачем и как она вдруг очутилась в чужом незнакомом мире), но послушно ожидающая своего хозяина. Кьяра вслед за Аурелие становится частью картины, а в настоящем мире от нее остается только тусклое мерцание.

В последний раз окидываю взором ледяную пустыню хрустальных гробов и холодных прозрачных скал. Мертвый мир – как застывшее воспоминание прошлого, для которого я не в силах ничего изменить. Я прощаюсь с ним, отправляясь навстречу тому единственному, что имеет смысл, – своему источнику света, в надежде спасти его… ее – Аурелие, свою любовь, неразделенную, но единственную и настоящую.

Не раздумывая больше, быстрыми штрихами вывожу набросок самого себя на экран и с последними начертанными линиями резко теряю зрение, затем и ощущение тела покидает меня, мысли теряют связь, и последнее, что приходит на ум: «Кисть, я забыл про Кисть… и я ухожу навсегда».

Кажется, прошла вечность, и ко мне возвращается зрение, но не силы; лежа на кирпичной мостовой, оглядываясь вокруг, я понимаю, что попал совсем в другое место, резко отличающееся от того, что рисовал. Окружающий мрак явно контрастирует с теми радужными красками в бликах щедро разливающегося солнечного света, изображенного мной. Нет, такой мир я не мог создать для Аурелие, никак не мог.

  © Ядвига Симанова

 Эту и другие мои книги можно приобрести тут https://yadvigasimanova.ru/bookshop