Игрушечка

TW: психологическое и физическое насилие, контроль, диссоциация, излом восприятия

Капля пота бежит с виска, музыка басит под кожей, тесно, жарко и немножечко лихорадит, он не пьян — она пьяна и как куколка хороша, податлива как игрушечка, плоть мягкая и горячая, под кожей — кровь красная и бурлящая, я видел, я знаю, у игрушечек тоже кровь и суставы вместо шарниров, у игрушечек мышцы замест пустот. Куколка хороша и покорна, и он несет ее на плече, волосы мечутся у поясницы, ручки свисают безвольно; придем домой — буду пальчики целовать. За клубом воздух холодный, почти ледяной, и она без куртки, ничего, он для игрушки одежку купит. Скользко идти — ничего тоже, вот машина, вот дверь машины, вот она на сиденье валится, помада размазана до щеки, волосы спутались в колтуны: он слегка держал, легонько совсем сжимал, зарывался пальцами, там в туалете клуба, она брыкалась, пыталась член выплюнуть, и он держал.

Дома разденет куклу, плечи огладит пальцами, по кости ключиц пальцем ведет с нажимом. У куколки косточки, у игрушечки плечики обтянуты тонкой кожей; грудка маленькая, на розовых ареолах сосочки мягкие, нежные — зажмет подушечками, потянет, ресницы ее трепещут — ах, игрушечка, тебе нравится? Потом и не вспомнишь, куколка, как ласкал, не обижусь, куколка, животик впалый, косточки тазобедренные, прижимаюсь ртом, языком веду, клыками царапаю стекло кожи, тесно, жарко и немножечко лихорадит, он пьян — и она пьяна.

Куколка просыпается в синяках и следах от пальцев, куколка в капкане ладоней трепыхается бабочкой, ломает крылышки, тише, лапочка, не понимаешь еще ничего, не помнишь совсем ничего? Перебрала вчера — а я подобрал и домой привез, куколку выбросили, с горя перебрала, ничего, теперь все хорошо будет, я о куколке позабочусь, прижимаю спиной к груди, чувствую позвонки,

— а можно ближе?

шепчет, к лопаткам жмется, всю ночь трогал, всю ночь ласкал и войти не смел, дай мне ближе, дай же больше, ладонь широкая по бедру скользит, губы жмутся к уху, игрушечка, разреши, я в тебя войду, ты моя теперь, навсегда моя, до самой твоей поломки, не кричи, игрушечка… Крики не любит он,

— прошлая игрушка орала и билась, пока не лопнула голова, я руками бил, она к двери прижалась, пыталась скрыться — я схватил, за волосы потащил и бил, бил, бил, до битой вишни и винограда, цвет красивый... потом в ванной… сломал игрушку, разрезал шею, коленом переломил позвонки, отделяя, в саду под розами прикопал, голову — под крыльцом, — шепот горячий, кусает ухо, — так надоели крики, я наслушался их уже, не вырывайся, не царапайся, замри вот так, куколка ты моя, даже сердечко почти не стучит, не бойся игрушечка, я тебя не трону, ты нравишься слишком, только сбежать не пробуй…

Игрушечка замерла, не дышит — он дышит часто, кожу дыханьем жжет, делай что скажут, игрушечка, ты же куколка на шарнирах, мы сыграем с тобой в игру, будем с тобою жена и муж, и если послушаешься, игрушечка, новую куколку не приведу. Будут чашечки, будут блюдечки для игры в чай, будут платьица, будут туфельки для игры в спальне, будем играть как в детстве, когда моих куколок отнимали и разбивали. Куколка хнычет, слезки катятся по щекам, мужские пальцы сжимают фарфоровый подбородок, член толкается между ног, игрушечка, ты чего сухая, я всю ночь ласкал? Два пальца в рот скользят

— укуси, попробуй, я ведь зубы выбью, ты слышишь, сука?

кончики где-то в горле, подушечками корень языка гладит, куколка давится, грудь дергается,

— не срыгни, кукла

ты же игрушечка с пустотами за ребром, вот так, куколка, за мокрыми пальцами слюна тянется, сейчас смажу тебя хорошо и войду легко. Можно ближе? Можно больше, и тесно, жарко, немножечко лихорадит, пальцы легли на шею, под фарфоровый подбородок, зубы кусают ушко, куколка хнычет, красные губки кусает больно — конечно, больно, я большой, я тебя порву, зверь внутри поднимает голову, он утыкает зверя клыками в пол: нет, эту не разбивай. Бедра жмутся к игрушечным ягодицам, ну же, скажи сквозь слезки:

— ты чья игрушка?

нет, не надо криков, не надо брыкаться, сучка, я скоро кончу,

— скажи мне, кукла.

Ей приходится произнести, с рыданием вырвал слово — твоя, — игрушечка хороша, куколка на шарнирах, посажу как хочу: на коленочки предо мной, теперь будешь моею женой. Это игра такая: мама с папой играют в спальне, муж снимает с жены одежки — и я же тебя как куколку раздевал, юбку снимал, чулочки, дрожащей ладонью водил по коже, едва не кончил, какая ты. Движется медленно, дышит часто, кусает мочку, пальцы к губам прижал — ни писка, ни хрипа, ладонь влажная из-за слез. Вот так, игрушечка, вот так, побывай в аду — подари мне рай, отклоняется на чуть-чуть, на лопатки смотрит, взгляд за ямочки поясницы — там член исчезает в ней, член исчезает в ней, член исчезает в ней…

Утром солнце встанет, он футболку свою куколке на кровать бросит: носи, как носишь семя мое в себе, ничего своего у тебя не будет. Встанет в тамбуре, на дверь глядит — сбежать решит или не решит, дверь откроется, он глаза поднимет, улыбнется разочарованно.

Нет, — умоляет она и запястье держит, волосы на кулак намотаны, тащит в ванную, она пяткой сбивает плитку, — я проводить хотела, я же в жену играю, я же твоя игрушечка, я же куколка, я же жить хочу…

Фарфор звенит о бортик ванной, помада красная, губки мокрые, кровь попробуй — он пробует тоже, прижимается ртом ко рту. Сладкая. Вкусная. Сердце заходится, запертый зверь царапает клетку ребер, наружу просится, воет, крови требует,

— сиди тихонько и будешь жить,

и будем жить, будем жена и муж, и я новую куколку не приведу. Запирает ее в подвал, запирает подвал на ключ — сегодня оставил во тьме, без света, игрушечка плохо себя повела. Находить игрушечек очень сложно, это случайность и годы поиска, и эту куколку нужно беречь, зверя нужно садить на цепь, звено — толщиною в руку.

На работе — прозрачно вежлив, на работе — душа компании, на работе — «папа» контент-команды», на работе — кофе и перерывы, на работе — смол-ток с коллегами. Никто ничего не знает — и знать здесь нечего, кукла во тьме подвала сидит в углу, ножки вытянув, голову опустив, и домой хочется поиграть, ручки-ножки двигать, хочется в платьице приодеть, туфельку на ступню накинуть, хочется сыграть в чай —

и спальню.

Он подходит к коллеге-девушке, руку кладет на спину, и она отстраняется,

— ты чего?

— да так.

Каким бы красавцем ни был, девушки чувствуют запах зверя, видят мокрую шерсть под кожей, видят клыки во рту, пустоту в глазах видят тоже — чутье природное бережет от зла. Он ухмыляется и отходит.

…куколка жмурится на свету, губы в трещинках, хочет пить, девушки отстраняются, чувствуют запах крови (грубый и застарелый) — игрушечка ручки тянет, водички просит. Мы фарфор лица подлатаем пластырем, мы с тобой поиграем в чашечки, мы с тобой поиграем в спальне, он снимает с нее футболку, он ее искупает в ванной, ведет ладонью по волосам, пряди к лопаткам липнут, разбитые губы дрожат, ручка ее трясется, ко рту тянется, пальцем трогает сломанный зуб, шипит от боли.

Он растирает игрушечку полотенцем, это зима в разгаре — батареи на полную жарят, тело ее горячее, давай игрушечка, прямо здесь, я сижу у ножек, ладони широкие на коленках, разведи в сторонки, я прижмусь лицом, языком к лону, к клитору, говорят, взгляд у меня пустой: посмотри в глаза — там твое лицо. Бровки хмуришь, губа лопнула, презрительно кривишься, ладно, немножечко заслужил, я кусаю клитор, и ты кричишь,

— заткнись, кукла, мне стоны твои нужны — я сейчас повторю: попробуй не застонать,

она плачет и хнычет, скулит по-сучьи, пока я языком между губ веду, вперед-назад, я тебя вылижу как щенок, зверя погладь по шерстке, не бойся, он сидит на цепи в наморднике — только язык и видно, я тебя языком оттрахаю, не кричи так, сучка, разве тебе не нравится? Сучка для зверя, игрушечка для меня, она стонет искусственно, пластиково почти — хочет жить, — от куклы большего и не ждешь. Давай, куколка, не хочешь кончить — становись раком, согнись в бедре, пока шарнир движется, и я для тебя все сделаю.

Теперь в подвале игрушечки даже шторки есть, в спальне куколки — покрывало в цветочек миленький, пижамки с рюшами, платье с оборочками, игрушечка носят, что велят, глазки в пол и реснички дрожат, губки немножечко подразбиты, в глубине рта зубиков не хватает, язычок искусан, покрыт шрамами. После завтрака целует в макушечку,

— хорошая,

ладони лежат на висках, пульс долбится в пальцы. Слишком хорошая, и зверь просит. Ночи темные, жаркие, тесные, полные шепота, горьких слез, и он игрушечку бережет: они играют в жену и мужа так долго, что сам поверил. И она поверила?

В ванной — расчесочка с бантиком, ведет зубья по волосам, оголяет шейку, и зверь умоляет:

— сломай,

он сжимает зубы.

— кто ты?

— твоя игрушечка.

Игрушечка хороша и податлива, новую не сыскать, но если сама не сбежит — отберут и сломают. Она опускает голову, губы едва шевелятся, она говорит, что любит, она хорошо играет, и это игра всего лишь, и снова зудит под кожей — это зверь скребет изнутри, наружу просится.

Метели проходят, ветер пахнет весной и розами, он домой возвращается — и долго стоит на крыльце, смотрит под ноги и видит ответный взгляд. Той игрушечке скучно одной, сильные руки трусит, пальцы от дрожи совсем не гнутся. Розы цветут в саду — пышные и мясистые, ветер трет лепестки и срывает пыльцу на землю. Напряжение в теле такое, будто он на цепи, и он звенья рвет по миллиметру за ночь.

Ночами лежит за ней, прижимает спиной к груди, смотрит во мрак не моргая — и однажды видит ответный взгляд. Глаза желтые, страшные и пустые, без век и ресниц, зверь снаружи, замочек сорван, цепочка тонкая порвана, звенья сломаны. Простых поцелуев мало, зверь просит крови, зверь просит себе игрушку, чтобы осталась рядышком навсегда, — сломанное не уйдет, сломанное никому не нужно, не отберет никто.

Он не идет на работу утром.

Туман в голове, вечером напустил дыма в мысли и закрыл форточку, прижимается к игрушечке крепче, пальцы кладет на шею, подушечкой слушает пульс. Кладет руку себе на грудь — там два сердца теперь стучит, второе не знает, что значит ждать, оно в ладонь молотком колотит. Он жажду глушил как мог, он клялся себе — этой игрушечке не навредит, лучшую не найти, но она слишком еще живая, в ней кости-суставы-жилы — а в кукле гулкая пустота, зверь чувствует ее мясо, он с жадностью дышит в шею,

и цепей больше нет.

Завтрак парит перед ним — и в ней мясо парное вместо кукольной пустоты, это манит зверя. Она осторожно ест, смотрит в чашку, ресницы дрожат, улыбается слишком послушно. Зверь рычит внутри — надоели игры,

— не ходи в подвал, поглядим на розы.

Искра бежит по сухой траве, оставляя след, глаза куколки загораются. Зверь внутри навостряет уши — вот она, спелая и живая, она жизнь прятала, он побег лелеяла, она врала, играла, тобой вертела, не хотела женой, не хотела мужа, не хотела пижамки с рюшами, подо мной стонала и хотела свободы, сука.

Он подает ладонь, он сегодня особо нежен, перебивает тонкие пальчики,

— СЛОМАЙ!

зверь внутри воет, слюна скапливается во рту, он хочет ее проглотить, ты исчезни внутрь — как глоток, как кусочек вкусный, не будь отдельной, ты стань моей. В теле гул, под ногтями зуд, кукла ступает босой стопой, воздух густой и теплый — молоко и мед, и зверь смотрит в спину, промеж лопаток, на шарниры плеч, на крепления бедер, ручки-ножки — там все на ниточках, перекуси, и она твоя.

Девушка открывает дверь.

Куколка замирает.

Солнце снаружи — на лампа под потолком, высветляет фарфоровое лицо — нет, ложится на девушку, на живое, — греет кожу, ветер несет розовый лепесток. Соседская крыша.

Провод.

Птица.

Тень кошки.

Жизнь.

Зверь стоит позади, чувствует, как она дышит, боится вдохнуть слишком много, зверь знает, она это запомнит до самой смерти — и он запомнит. Кровь зверя кипит, крупное тело дрожит от ужаса — он ее упустил, вот бы схватить за запястье, шею, тонкую талию

и он резко, в одно движение,

запускает пальцы в волосы.

Хватает.

Тянет.

Всхлип, вдох и выдох, голодный зверь ластится мордой к уху, слюна с клыков на плечо капает. Резкий рывок — и кукла летит об стену, треск — не плоть, не кость, не жилы, — фарфор трещит, оголяет стекло острое, звон хрустальный слетает с губ, фарфор трещит глухо, взрывается осколками, осыпью брызг — красное на обоях, — осколок вошел в костяшку на кулаке, он не стирает кровь, глазницы кукольные полны ужаса и мольбы, ресницы влагой склеены, как нарисованные, краска алая на губах.

Зверь обеими руками держит, большие ладони скользят по блестящим щекам, треск ползет под пальцами, как лед ломается под ногой, пальцы дальше бегут, к холодной керамике шеи, где воротничок пижамки, тонкие трещинки рождаются под рукой, воздух свистнул между зубов-обломков, когда надавил. Трр-крак, он опускается на колени, к груди прислоняется, к пустоте под стекляшкой, слышит эмалированный хрип — влажный и острый, зверь лижет мокрые губы, ему сладко и вкусно, собирает когтями обломки рядом, берет ручку в лапу, на нежные пальчики с восторгом смотрит. Зверь дышит часто и обжигающе, пальцы сломанную ладошку ласкают и гладят — не тело, вещь, форма в сколах, багровой краске, и зуд под кожей теперь стихает,

сердце больше не бьется в кости,

осталось эхо и сытый гул.

Цепь внутри глухо звякает, подзывая, и зверь мокрым носом тянется к толстым звеньям.

Игрушечка больше не двигается, значит, никуда не уйдет, куколка больше не дышит, значит, другой дыхание не поймает, ах, как куколка хороша, как податлива моя игрушечка, фарфор горячий и мягкий, под стеклом — пустоты вместо жил и мышц, я видел, я знаю, у игрушечек шарниры замест суставов. Куколка хороша и покорна, и он несет ее на плече, тяжелые от крови волосы мечутся у поясницы, ручки свисают безвольно; спрячу тебя целиком под розами,

ты цвести будешь, а я жить в бреду —

жди. Скоро подружку тебе приведу.