Игра в путаницу.

Залы Вечной Канцелярии гудели. Светские рауты в аду были событием редким, но обязательным. Демоническая аристократия, облаченная в свои лучшие иллюзии и истинные обличья, обменивалась ядовитыми любезностями и обсуждала котировки душ.

В самом дальнем и темном углу, у колонны из обсидиана, стояли двое, демонстративно игнорируя всё вокруг.

— ...и я ему такой говорю: «Конечно, я могу гарантировать тебе победу на выборах, но твоя душа выглядит какой-то... несвежей. На нее даже смотреть тошно», — рассказывал Джон, лениво покручивая в когтистых пальцах бокал с кипящей смолой.

— Пф-ф, — фыркнул Лололошка, прислонившись к колонне. Его глаза весело блестели. — Надо было просто ему врезать. Сразу бы посвежел. И душу бы отдал, и кошелек.

— Это не элегантно, мой дорогой. В манипуляциях есть своя красота.

— В хорошей драке красоты больше.

Они тихо препирались, и со стороны это выглядело почти... уютно. Но для всех остальных обитателей зала эта сцена была апокалипсисом в миниатюре.

Два древних демона-герцога, стоявшие неподалеку, перешептывались, стараясь, чтобы их не услышали.

— Ты это видишь? — прошипел один, чьи глаза были похожи на раскаленные угли. — Это же Джан’тар Демон Знаний. Тот, кто одним росчерком пера может обрушить целые цивилизации. Он... он разговаривает.

— Хуже! — проскрипел второй, поправляя свой огненный монокль. — Он разговаривает с ним! С Ло’ каром! С Вечным Забиякой, Демоном Войны и Хаоса! С тем, кто однажды ради смеха стравил два легиона просто потому, что ему было скучно!

— ...и ему это сошло с рук! — закончил второй герцог, нервно дернув хвостом. — А теперь они стоят там, в углу, и... болтают? Как будто обсуждают погоду в человеческом мире!

По залу прокатился шепоток. Все, от мелких бесов до могущественных князей, бросали косые, испуганные взгляды на странную парочку. Демон Знаний, чья сила заключалась в порядке, контроле и хитросплетениях правил, и Демон Войны, чья суть была в разрушении любого порядка, стояли вместе. И не пытались друг друга испепелить. Это было противоестественно. Это нарушало фундаментальные законы ада.

— Я слышал, — прошептал третий демон, прячась за спинами герцогов, — что Демон Войны недавно сорвал Джан’тару очень важный контракт на душу какого-то политика. Просто вломился в ритуальный зал и устроил там потасовку с охраной.

— Не может быть! — ахнул первый герцог. — Джан’ тар бы его за такое в вечную временную петлю заточил!

— А я слышал, — вклинился четвертый, — что Джан’тар в ответ скупил весь квартал, где Ло’кар устроил себе убежище, и построил там торговый центр. Просто из вредности.

— И что, Лололошка его не сжег?

— Нет! Говорят, он просто переехал в пентхаус в самом высоком здании Джан’тара и живет там бесплатно!

Слухи множились, один абсурднее другого. Никто не мог понять, что происходит. Эти двое были как масло и вода, как порядок и хаос, как дебет и кредит в горящем банке. Их совместное мирное существование пугало больше, чем угроза вторжения ангельских легионов.

А в углу Джон и Лололошка продолжали свой разговор, не обращая внимания на переполох.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал Джон, и в его рокочущем голосе проскользнула нотка искреннего веселья. — Все эти тысячелетия я смотрел на людей и думал: «Какие же они примитивные, предсказуемые создания». А потом встретил тебя. Самого непредсказуемого, самого хаотичного «человека» из всех. И знаешь что?

— Ты уже говорил , но я полюбезничаю. Что? — с любопытством спросил Лололошка, наклонив голову.

— Я был абсолютно, безоговорочно прав. Ты — самое глупое, наивное и очаровательное создание, которое я когда-либо встречал. Даже тот факт, что ты оказался Демоном Войны, этого не меняет.

Лололошка расхохотался. Громко, раскатисто, так, что по обсидиановой колонне пошли трещины.

— Взаимно, Джонни! Я всегда думал, что ты — самый напыщенный, самовлюбленный и забавный смертный. И то, что ты на самом деле Демон Знаний, лишь доказывает, насколько ты серьезно относишься к своим маленьким, скучным играм. Это так мило!

Джон закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Вся эта ситуация была абсурдна.

— Ладно, Забияка, — сказал Джон, ставя пустой бокал на поднос пролетавшего мимо беса. — Мне надоело это сборище. Хочешь пойти и посмотреть, как рухнет фондовая биржа, которую я немного... подтолкнул?

Лололошка хитро улыбнулся, и его глаза вспыхнули азартом.

— Только если после этого мы пойдем и набьем морду тем упырям, которые нажились на этом падении.

— Договорились, — без колебаний ответил Джон.

И под ошеломленные взгляды всей демонической аристократии Демон Знаний и Демон Войны вместе покинули зал, оставив за собой шлейф из абсолютного недоумения и запаха грядущего веселья. В конце концов, какая разница, кто из них демон, а кто «человечек», если вместе им было так чертовски нескучно? А для вечности это было самым главным.

Залы Вечной Канцелярии гудели низким, многоголосым рокотом, похожим на гул потревоженного улья размером с город. Светские рауты в аду были событием редким, но обязательным — своего рода демонстрацией силы и проверкой лояльности. Демоническая аристократия, облаченная в свои лучшие иллюзии и истинные обличья, обменивалась ядовитыми любезностями и обсуждала котировки душ с той же страстью, с какой смертные обсуждают погоду.

Их дни были калейдоскопом странных событий.

Утром Джон мог сидеть в своем кабинете, одним звонком решая судьбы транснациональных компаний, пока Лололошка на кухне пытался сварить пельмени в кофеварке, потому что «это же тоже кипятильник, какая разница?». Эксперимент заканчивался коротким замыканием во всем здании и эвакуацией совета директоров. Джон, вместо того чтобы испепелить его на месте, лишь устало вздыхал, доставал из ящика стола папку с надписью «Ущерб от Лололошки. Том 17» и молча выписывал чек на ремонт.

Днем они могли быть друзьями. Джон брал его с собой на скучные деловые встречи, где Лололошка, представившись «стажером по креативным идеям», задавал партнерам Джона вопросы вроде: «А если мы вместо инвестиций вложимся в разведение боевых хомяков? Перспективы огромные!». Удивительно, но иногда это срабатывало. Его абсурдные идеи, пропущенные через фильтр гениального ума Джона, превращались в рискованные, но невероятно прибыльные стартапы.

Вечером они становились соперниками. Джон создавал сложнейшую систему безопасности для своего сейфа, а Лололошка пытался ее взломать, используя скрепку, жвачку и теорию вероятности. Или Лололошка притаскивал домой проклятый амулет, который менял законы физики в радиусе ста метров, а Джон, чертыхаясь, писал новые формулы, чтобы квартира не схлопнулась в черную дыру.

Но иногда, в тишине ночи, когда город под ними превращался в россыпь огней, все маски спадали.

Это могло начаться с чего-то простого. Лололошка, вернувшись после очередной вылазки в какой-нибудь заброшенный храм, молча заваливался на диван, и Джон, оторвавшись от документов, замечал на его плече глубокую рану, сочащуюся кровью. Он садился рядом, и его пальцы, способные сплетать сложнейшие контракты, осторожно касались раны затягивая разрыв. Лололошка не говорил спасибо. Он просто клал голову Джону на колени и засыпал.

А бывало и наоборот. Джон, проиграв в какой-то особо сложной многовековой игре другому демону, возвращался домой. Не побежденным — это было невозможно, — но вымотанным. Он стоял у панорамного окна, и его идеальная человеческая маска давала трещину, обнажая холодную, вселенскую усталость. Тогда подходил Лололошка. Он не лез с утешениями или советами. Он просто обнимал его со спины, утыкаясь носом между лопаток, и говорил какую-нибудь глупость: «А давай завтра все бросим и поедем в Тибет учить лам материться?». И Джон, против своей воли, начинал смеяться.

Их переход от дружбы к чему-то большему не был внезапным озарением. Он был похож на эрозию. Медленный, неотвратимый процесс, где их противоположные натуры стирали друг у друга острые углы.

Однажды ночью они сидели на крыше, свесив ноги над пропастью. Лололошка рассказывал о том, как в прошлой эпохе устроил метеоритный дождь над Атлантидой, потому что ему не понравился цвет их крыш. Джон слушал, и на его губах играла легкая улыбка.

— Ты неисправим, — сказал он, глядя не на город, а на профиль Лололошки, подсвеченный неоном.

— А ты зануда, — беззлобно ответил тот и повернулся. Его глаза в полумраке казались бездонными.

И в этот момент расстояние между ними исчезло. Поцелуй был странным, неправильным по всем законам вселенной. Порядок целовал Хаос. Расчетливость — Спонтанность. Это было похоже на столкновение двух галактик — разрушительное, но рождающее новые звезды.

С тех пор их жизнь стала еще более запутанной. Они могли яростно спорить из-за того, чей сегодня черед выносить мусор, спор перерастал в драку с применением легкой демонической магии, а заканчивался тем, что они, запыхавшиеся и смеющиеся, оказывались на разгромленной кухне, целуясь среди обломков мебели. Они могли провести весь день в постели, а на следующее утро вести себя так, будто ничего не было, снова превращаясь в делового партнера и его несносного соседа.

Они были друзьями, которые иногда спали вместе. Они были любовниками, которые оставались лучшими друзьями.

И когда очередной мелкий бес, доставленный в пентхаус с докладом, заставал Демона Знаний и Вечного Забияку спящими в обнимку на диване под пледом, он не задавал вопросов. Он просто тихо оставлял свиток на столе и испарялся, унося с собой знание, которое было страшнее любой адской тайны: даже в аду, даже для Порядка и Хаоса, иногда самым главным законом становится любовь. Или что-то очень на нее похожее.

День начался с грохота. Не благородного, апокалиптического грохота, предвещающего конец света, а приземленного, кухонного грохота разбитой посуды. Джон, стоявший у кофемашины в идеально отглаженных брюках и шелковой рубашке, даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову.

Лололошка, в одних пижамных штанах с дурацкими уточками и с растрепанными волосами, стоял посреди кухни, глядя на осколки своей любимой кружки с надписью «Я пережил еще одно утро». На его лице была написана вселенская трагедия.

— Она… она выскользнула, — пробормотал он, глядя на Джона так, будто тот был главным обвинителем на суде инквизиции.

— Разумеется, — ровным тоном ответил Джон, делая глоток эспрессо. — Вещи имеют свойство выскальзывать, когда ими жонглируешь, пытаясь одновременно достать из холодильника вчерашнюю пиццу.

— Я не жонглировал! Я проявлял чудеса ловкости!

— Чудеса ловкости закончились на полу. Вместе с моей любимой венецианской плиткой, на которой теперь красуется скол.

Лололошка нахмурился, его обида мгновенно сменилась воинственностью.

— О, прости, я забыл, что мы живем не в квартире, а в филиале музея! Может, мне и дышать через раз, чтобы не нарушить стерильность твоего идеального мирка?

— Дыши сколько угодно, — Джон поставил чашку на столешницу с отчетливым стуком. — Но было бы неплохо, если бы ты перестал обращаться с этим домом так, будто твоя главная цель — проверить его на прочность. Вчера ты чуть не сжег диван, пытаясь «улучшить» тостер. Позавчера я вылавливал из бассейна на крыше живого осьминога. Что дальше, Лололошка? Прирученный кракен в джакузи?

— Осьминог был милый! И он просто хотел поплавать! А тостер работал бы гораздо лучше, если бы ты дал мне закончить! Ты просто не ценишь творческий подход!

— Творческий подход, который приводит к материальному ущербу, называется вандализмом! — голос Джона начал терять свою ледяную выдержку, приобретая металлические нотки.

— Ах, вандализмом! — всплеснул руками Лололошка, делая шаг вперед и опасно хрустя осколками под босой ногой. — А как называется то, что ты распланировал мою жизнь на три недели вперед? «В 14:00 встреча с поставщиком, в 16:00 — анализ биржи, в 19:00 — ужин с каким-то напыщенным демоном-герцогом»! Я тебе не секретарь и не ручная зверушка, которую можно водить по своим скучным мероприятиям!

— Это называется эффективностью! И я пытаюсь уберечь тебя от того, чтобы ты в очередной раз не влез в какую-нибудь гробницу и не притащил оттуда проклятую мумию, которая потом будет гоняться за тобой по всему пентхаусу!

Они стояли друг напротив друга посреди разгромленной кухни.

— Знаешь что, Джон? — прошипел Лололошка, сокращая дистанцию до минимума. — Иногда ты бываешь таким невыносимым, таким правильным и душным, что мне хочется взять и…

Он не договорил. Вместо этого он схватил Джона за воротник дорогой рубашки и впился в его губы злым, требовательным поцелуем. Джон на мгновение замер, ошеломленный, а затем его рука, вместо того чтобы оттолкнуть, легла на затылок Лололошки, притягивая его ближе, отвечая с той же яростью.

Пальцы Лололошки смяли шелк рубашки, пальцы Джона вплелись в его волосы. Спор еще не закончился, он просто перешел на другой язык — язык касаний, прикушенных губ и сбитого дыхания.

Джон оторвался первым, тяжело дыша.

— Ты… несносен.

— А ты… зануда, — выдохнул Лололошка ему в губы, и тут же поцеловал снова, на этот раз медленнее, глубже.

Не разрывая поцелуя, Джон подхватил его на руки. Лололошка инстинктивно обвил его ногами за талию, не обращая внимания на то, что его босая ступня, наступившая на осколок, оставила на идеальных брюках Джона тонкую алую полоску.

Они не дошли до спальни. Кухонный стол, массивный, из темного дерева, показался вполне подходящим полем боя. С него со звоном полетели на пол папки с контрактами, разбрасывая листы, скрепленные печатями. Джон опустил Лололошку на гладкую, холодную поверхность, нависая сверху. Его идеальная маска треснула окончательно, обнажая не вселенскую усталость, а вселенский голод.

— Ты заплатишь за плитку, — прошептал он, проводя пальцами по линии его челюсти.

— Только после того, как ты заплатишь за мою кружку, — усмехнулся Лололошка, притягивая его для нового поцелуя.