Игра на гитаре

— Ты зачем сюда залез? — гремит за спиной, вторя лязгу тяжелой металлической двери.

— А ты нахера приперся? — не остается в долгу Дима.

В сущности, в этом обмене любезностями ни один вопрос не требует ответа.

Дима, не сдержавшись, оборачивается и сам не знает, что ожидает увидеть: кто кроме Антона говорит таким тембром и (что страшнее) кому кроме Антона Дима вообще сдался глубокой ночью на пыльной крыше?

Антон выглядит помятым: волосы выбились из укладки, взгляд рассеянный, движения расшатанные. Снимает пиджак, внимательно, с напряженной сосредоточенностью пьяного человека осматривает его спинку и подкладку и, наконец, что-то для себя сообразив, стелет его на пол, прежде чем сесть. Почему-то сейчас ему, видимо, кажется, что запачкать пиджак не так страшно, как брюки. Педант, чтоб его.

Антон сидит близко — не более чем в метре от Димы, и удушливый запах его духов чувствуется особенно остро. Дима думал, только девчонки так душатся — когда шлейфом тянется какое-то цветочно-конфетное безобразие на весь коридор, а шея становится горькой. Антон, конечно, пахнет далеко не цветочно-конфетно, и к шее его Дима, слава богу, не приближался, но сейчас невыразимо действует на нервы — наверное, потому что на нервы действует сейчас примерно все.

— Я мешаю? — продолжает, наконец, Антон, поняв, что на прошлый вопрос Дима отвечать не собирается.

Дима едва ли не рычит — ну что за дешевые манипуляции?

— Если я скажу, что мешаешь, ты все равно не уйдешь.

Антон хохочет — слишком громко и слишком долго. Отсмеявшись, говорит почти ласково:

— На кого ты дуешься? Нормально же все.

Дима закатывает глаза — куда уж Антону что-то понимать. Он вообще ничерта не знает — о Диме в особенности.

— Я не дуюсь.

— Ну да.

— Не дуюсь!

— Ты просто так свалил с тусовки и залез с гитарой на крышу?

Дима выдыхает. Невыносимо, просто невыносимо.

— Это вообще не твое дело.

— Как хочешь.

Антон резко встает, будто собираясь уходить, и Дима совершает непростительную ошибку — непроизвольно дергается. Будто пытаясь задержать, остановить, вернуть обратно — тут же, впрочем, понимая, как нелепо это выглядит. Но Антон, кажется, замечает это резкое неосознанное движение. Не уходит, стоит на месте перед все так же валяющимся на холодном бетоне пиджаком. Дима готов поклясться — смеется.

— И чего ты не свалишь тогда?

— Это теперь твоя личная крыша?

Туше — Диме больше нечего отвечать, захлебнувшаяся беспричинная злость тлеет где-то в горле. Всегда так — Антону что, нравится его бесить? Приперся за ним на самую крышу, оставив не меньше дюжины человек на тусовке, а все для чего — самоутвердиться за его счет? Невыносимо. Дима ожесточенно дергает несколько струн, пытаясь сделать вид, что ему все равно на чужое присутствие. Гитара расстроена, телефон остался внизу, а на слух колки крутить можно даже не пытаться — получится еще хуже. Гитара жалобно бренчит простеньким перебором, и звучит это как самая настоящая пытка.

Над головой слышится несколько щелчков зажигалки. Антон шумно выдыхает вкусный, пахнущий дорогим табаком дым, и отчаянно хочется стрельнуть у него сигарету — но у Димы пока есть гордость.

Конечно, из всех песен, что Дима знает, в голову приходит только дурацкая Where is my mind, под которую держались за руки Эдвард Нортон и Хелена Бонем Картер. Сцена красивая, да и песня крутая — но для пьяного и хуево играющего Димы с расстроенной гитарой такое количество баррэ — просто за гранью добра и зла. Пальцы болят и соскальзывают со струн, баррэ трещит как несмазанная дверь. Неясная нервозность заставляет путаться и забывать аккорды. Бессмысленные и забытые английские слова смешиваются в звукоподражательную кашу. Петь выходит тихо и мимо нот — зато идеально получается вой умирающего кита в самом начале. От мысли, что Димины завывания, возможно, слышно с крыши на несколько этажей, мутит.

— Хорошая песня, — внезапно перебивает Антон.

— Это из «Бойцовского клуба», — невпопад отвечает Дима.

— Из фильма? Я только книгу читал лет в тринадцать.

Дима смеется, не в силах продолжить окончательно запоротую песню и вообще вспомнить, что там было дальше.

— Ну ты даешь. Покажу тебе потом.

Повисает тишина — только тихо-тихо отзывается эхом где-то в глубине гитары последний сыгранный аккорд — тот еще уродец, если честно. Антон, уже не заботясь о собственных брюках, садится перед Димой по-турецки. Протягивает к его лицу зажатую меж пальцев недокуренную сигарету.

— Трубка мира?

И Диме даже кажется, будто можно уже обратно спуститься — холодно.