Игорь Стрелков в составе 166 ОМСБр
Срочную службу я проходил в роте охраны ПВО. На дембель вышел в звании младшего сержанта, по законодательству мне должны были после службы, как имеющему высшее образование, присвоить офицерское звание лейтенант. Но это были времена полного развала и потому никто этим даже не собирался запариваться.
Поехать в Чечню я решил после неудачного новогоднего штурма. Я посмотрел, как наших там бьют и сколько трупов валяется на улицах Грозного. Мне стало стыдно, что я нахожусь в Москве, так как я считал себя достаточно обстрелянным солдатом, имел боевой опыт. Я был добровольцем в вооруженных конфликтах, полтора месяца в Приднестровье и пять месяцев в Боснии, ходил немало в разведку, потом перевелся в командиры 82 миллиметрового минометного расчета, то есть обладал, каким то боевым опытом, в отличии от восемнадцатилетних пацанов, что там погибали. Поскольку я считал себя патриотом, и потому, когда наших начали жечь на улицах Грозного, я уже не мог сидеть в Москве.
Поэтому сразу после завершения новогодних праздников я отправился в военкомат и высказал желание идти по контракту в Чечню. Потом у меня начались семейные проблемы и в итоге в Чечню я попал лишь в конце марта 95 г. Меня, поначалу, не хотели отправлять в военкомате, потому что хотели меня отправить на ускоренные курсы младших лейтенантов на 11 месяцев. В армии тогда был дефицит младших офицеров. Заведавший в военкомате набором контрактников прапорщик, решил мною закрыть эту дыру. Он меня долго уговаривал, но я отказался от этой затеи. На тот момент я решил, что еще успею отучиться, если захочу. Я подписал предварительный контракт и Москвичей, человек шесть- семь отправили поездом в Мулино Нижегородской области. В том числе там оказался парень, который учился со мною в параллельном классе. Он впоследствии получил «Орден Мужества». А в Мулино нас уже было человек под триста. Там собирали контрактников со всей России. Там нас прогоняли через покупателей частей.
Распределение было в две части: в 166 бригаду, которую тогда разворачивали по военным штатам в полноценную бригаду и часть распределялась в огнеметный батальон, который формировался специально для штурмовых действий. Причем в огнеметный батальон набирали самых пьяных, я тогда практически не употреблял алкоголя. Я и сам хотел попасть в огнеметный батальон, но меня туда не взяли. Огнеметчиков отделили отдельно, а в 166 бригаду, порядка 160 человек нас отправили бортом вначале в Моздок, там мы пробыли около суток. Вначале даже хотели положить нас ночевать прямо в спальниках на взлетной полосе. Но потом все- таки разместили в какой то казарме на полу. На следующий день нас забили в «Коровы (МИ-26), человек под сто. И мы полетели в Ханкалу. Если не изменяет память, то это было 24 марта. Там подогнали грузовики, в которые нас погрузили, мы были полностью вооружены по меркам военного времени: афганки, песчанки, бушлаты, каски, вещмешки, сапоги. Единственное -у нас с собою было очень мало продовольствия: сухпай по дороге весь подмяли, да и дали его немного. Привезли нас в чистое поле, в районе Гикаловского- это пригород на юге от Грозного, где нас посадили рядами на вещмешки. Погода была хорошей, солнечной.
Потом приехали покупатели от 166 бригады. Вначале приехали танкисты, артиллеристы, соответственно стали выбирать механиков- водителей, операторов-наводчиков, ну и т.д. специалистов. Отобрали специалистов. Я отучился в ВУЗ стрелковый и срочка ПВОшной роты охраны. Соответственно я и собирался в пехоту. Затем пришли разведчики, они пришли все в камуфляжах «Березка», начали выбирать. Я хоть человек авантюрный, но в целом осторожный. Во- первых, я никогда не считал себя особенно сильным физически, разве что выносливым. Хоть я и был в разведке в Боснии, но особыми навыками разведчика не обладал. Потому я посчитал, что если надо- в разведку я успею всегда попасть, а пока надо попасть в пехоту, что бы осмотреться на этой войне и что это за война. Потому я твердо намеревался идти вначале в пехоту. Любую войну всегда надо начинать заново, потому что война на войну не похожа. И навык поведения под огнем, тоже очень быстро теряется, приходится заново привыкать к свисту пуль и к артиллеристским обстрелам. Потом выбрали повара и в тыловые подразделения водителей, осталось нас человек шестьдесят, таких же как и я без особых навыков, без специальности. Приехали с пехоты, меня туда не взяли, потому что я Москвич. Приехавший командир роты сразу: «О, Москвич, нам не нужен». У него было плохое впечатление о Москвичах, о том ,как они служат, в принципе в чем то оно верно. Даже в те времена были более «изнежены жизнью», по сравнению с жителями из других регионов. Неумение делать тех обыденных бытовых вещей, которые запросто умеют делать жители других регионов.
Я никому не говорил, что я до Чечни уже воевал, я решил ,что надо язык держать за зубами, будет необходимость- расскажу, не будет -то у меня же в военном билете это не записано. Только срочная служба. Соответственно меня отфутболили, затем приехали другие ротные. Но перед ними появился мой будущий командир артдивизиона. Не помню его фамилию, к сожалению. Ему были срочно нужны люди в артдивизион, он разворачивался по полному штату военного времени. Первый дивизион принадлежал бригаде, а второй дивизион был укомплектован людьми и техникой присланными из 11 Гвардейской армии из Калининграда. Все офицеры, все солдаты, срочники и прапорщики были из тех, кто проходил службы в Калининграде. Соответственно, там нужно было заменять увольняющихся срочников. Начали набирать контрактников, к тому же был не полный комплект, говорил, что ему нужны артиллеристы и командиры орудий. Народ сидел и над этим хохотал. За два часа до его приезда всех сколько-нибудь угодных человек разобрали, он приехал слишком поздно. Как показала дальнейшая практика, это было в его стиле. Авторитетом он ни у кого не пользовался, часто видели его пьяным, относились к нему полупрезрительно. Куда бы не ездил дивизион воевать, он с ним никуда не ездил. Как мы позже стали под Шали, так он там и сидел, практически безвылазно. Взял меня в артдивизион, отведя меня в сторону и сказав дословно, такие слова: «О, ты! У тебя рожа умная, пойдешь в артиллерию!».
В тот же день нас привезли и мы стояли, по-моему, под Старыми Атагами. Просто в поле с неубранной пшеницей с прошлой осени. В этом поле и находилась позиция дивизиона. Рядом был полевой стан разрушенный и арык. Поскольку я не артиллерист по образованию, меня сначала поставили номером расчета, заряжающим с грунта. Но, поскольку, меня готовили на командира орудия, как контрактника и младшего сержанта, соответственно, я за неделю прошел все должности, что существуют в самоходке. Заряжающий с грунта, основной заряжающий, наводчик и на седьмой день, я принял орудие в качестве командира самоходки, у сержанта срочника. Его за какие- то там особые заслуги увольняли первым в дивизионе. Все это происходило не в режиме планового обучения, поскольку дивизион постоянно передвигался, вел огонь. Все это происходило в ходе боевых действий. В итоге я стал командиром второго орудия, второго взвода, второй батареи. Зам.ком взвода – зам.ком роты.
Примечание: Номеров на самоходках не было, возможно затерли после взятия Новых Промыслов разведчиками бригады 12 февраля. Под планированием начальника разведки Касьяновым †61-99 и командиром разведроты Баталовым †67-2004, за что оба получили Героев России. После чего боевики клялись отомстить бригаде, вследствие чего и были затерты номера, как минимум на БМП разведроты, но львиные потери боевикам там нанесла именно артиллерия бригады.
Ближе к осени по просьбе командира батареи я сделал трафарет- тактический знак\эмблему, именно для нашей батареи. Били по Чири Юрту и цементному заводу. К тому времени у меня был опыт в полтора месяца практики в стрельбе из самоходки. Меня всегда интересовало куда мы стреляем. Помню, как там самоходка взорвалась от меня в пятидесяти метрах, погиб парень, все произошло на моих глазах (примечание редакции: погиб срочник Иванов Валерий Вячеславович).
Это была третья батарея, они стояли слева от нас. У каждой батареи была своя «фишка», наша вторая батарея считалось, что стреляла лучше всех по точности. Наш командир батареи, постоянно выезжал на корректировку. Огнем руководил старший офицер батареи (СОБ), а комбат постоянно ездил корректировать огонь для всего дивизиона. В третьей батарее была своя «фишка», считалось, что она стреляет быстрее всех, быстрее всех дают беглый огонь. Та самоходка, что сдетонировала, у её отсутствовал поддон, который подымается автоматически после выстрела, после чего на него выпадает из казенника пустая гильза. На который в дальнейшем кладется по отдельности, снаряд, в дальнейшем и заряд, после чего загоняются специальной лентой в орудие. На этой самоходке поддон то ли отсутствовал, то ли не функционировал. Ребята заряжали практически вручную. Практически весь март, апрель и май там шли дожди. Как бы плотно не был закупорен крышкой заряд, из твердого прессованного картона, залитого солидолом. А когда стоят и готовятся к стрельбе, крышку заранее вытаскивают, так как с ней не стреляют. Соответственно, когда заканчивают стрельбу или отменяют, не всегда потом заряды обратно закрывают крышками, или кое-как затыкают, все равно, плотность закрытия уже не такая. Все равно порох немного отсыревает, да и бывали старые «лежалые» заряды, мы стреляли еще латунными гильзами. Кстати, на чем у нас определенные офицеры умудрялись делать неплохие деньги во время боевых действий, поэтому всё время были пьяными и уехали оба из Чечни с триппером. Так вот, в отсыревающих зарядах порох иногда не успевает полностью сгореть в канале ствола и гильза вылетает из него ещё с клубами пламени. Но пламя утягивает в канал ствола, но только если там стоит и исправно работает поддон. А если такая горящая гильза вылетает, а поддона нет, то она выпадает на пол самоходки.
Дожди лили до такой степени, что выходишь из палатки и уходишь почти по колено в жидкую землю. Вот настолько она раскисала от дождей. Там на небольшой глубине находился на столько спрессованный гравий, что он не давал уходить воде, в результате, вся вода находится в этом слое. Нам артиллеристам было чуть попроще: у нас было полно пустых ящиков от снарядов. Печки было чем топить, можно было обшить палатку внутри щитами из крышек, можно было дорожки проложить, если надолго останавливались, то бывало и бани строили. А переезжали мы постоянно, каждые три, четыре дня. Долго мы стояли только летом в районе Шали. Так как с некоторых позиций было неудобно обстреливать некоторые участки, соответственно нас перемещали.
Надо понимать, что на тот момент, преобладающее большинство военнослужащих были срочниками, контрактников было очень мало. У нас на тот момент в батарее было то ли четыре, то ли шесть контрактников, включая меня. Норматив для выстрела был шесть секунд на беглый огонь. Ребята из третьей батареи укладывались в пять секунд. Это время делалось за счет сокращения лишних движений. А лишние движения, это в том числе и выброс в боковой люк неиспользованных мешочков с порохом. Когда ведется стрельба, то иногда используются не полные заряды, бывает вторым, третьим и четвертым зарядом. В соответствии от номера заряда, из заряда, выбрасывается определенное количество мешочков с порохом. Эти мешочки после стрельб положено сдавать, но никто их не сдавал, мы использовали их для растопки печек. Когда все дрова сырые, то без этого пороха растопить что -либо было невозможно.
К нам часто приезжали ребята за этими мешочками. Гильза с не прогоревшим порохом выпала на пол и подожгла эти мешочки, которые лежали у них в ногах. Командир орудия моментально покинул самоходку с мехводом, как и наводчик, который при этом получил ожоги. А основной заряжающий не смог. Он почему то вылезал не через боковой люк, возможно, там как раз и горело, а начал вылезать из верхнего люка башни и в этот момент произошло масштабное возгорание пороха внутрии машины. Его окутало пламенем и он провалился обратно в машину. Чуть позже сдетонировал боекомплект. Самоходку разворотило на мелкие куски, пушка улетела метров на сто. От парня в итоге нашли лишь два позвонка. В дальнейшем у нас тоже сломался поддон.
Неподалеку от Чириюрта справа от дороги. Потом наши две батареи из нашего дивизиона. Мы были прикомандированными и наш дивизион считался 67 отдельный гаубичный самоходно-артиллерийский дивизион. Хотя он считался как второй дивизион 166 отдельной мотострелковой бригады. Наш дивизион выделил две батареи для придания поддержки морпехов. А третья батарея осталась где- то там же под Шалями. А мы совершили марш по малому Терскому хребту, через Новогрознинск, Горагорск, сделали очень большой крюк, так как мосты через Аргун были взорваны. Прошли южнее Урус Мартана, в дальнейшем вошли в ущелье реки Бас, через Агишты. Марш продолжался более суток. Мы вышли в район севернее населенного пункта тогдашнего Киров Юрт. Этими двумя батареями командовал, общее командование выполнял командир нашей батареи.
Пока мы туда ехали, я по дороге чуть не потерялся, мой механик водитель во время заправки уронил в один из баков тряпку при заправке. В самоходке «Акация» пять баков, к сожалению, она закупорила протоки между этими баками, в результате топливо с одних баков выработалось, а с другого топливо не поступало. В результате, мы в середине марша встали мертвым ходом. Затем нас прицепили на буксир и потащили в конце колонны. Я спрыгнул при очередной остановке, причем я без автомата спрыгнул, без ничего, банально облегчиться в районе ущелья, по-моему, за Агиштами. С брони мне как то неудобно было все это делать. А в это время колонна двинулась. Мой мехвод в темноте не особо вглядывался, есть там командир или нет. В общем, я догонял колонну несколько километров пешком, но благополучно минут через тридцать догнал. Никто даже не заметил , что я отсутствовал, так как в самоходке все спали, кроме мехвода. Потому что стреляли круглосуточно и ребята хронически не высыпались, потому во время марша все спальники и бушлаты были сброшены вниз и на всем этом спал личный состав во время марша. Бодрствовать во время марша должны были только мехвод и командир машины, так как пулеметная турель была только у командира в случае внезапного обстрела колонны на марше.
Мы вышли на позиции примерно 3 июня. Принимали участие в артобстреле перед атакой на Ведено. С позиций юго-восточнее Хатуни в районе южнее местного пруда, справа от дороги Хатуни-Илистанжи, Ца Ведено. Артподготовка должна была начаться в районе шести утра. В районе пяти утра нас впервые за все время нахождения в Чечне, обстрелял танк противника. Он выехал на горку и выпустил четыре снаряда. Первым снарядом он ударил по тылам десантников-две машины сгорели, двое тяжело раненых. Вторым выстрелом подбил БМП, которая шла по дороге, без жертв, вся БМП была разворочена, особенно ходовая, но погибших не было. Потом я ходил смотреть на останки машины. По нам выпустили только один снаряд, который попал точно в только что отрытый и замаскированный сортир.
Там была отрыта яма и поставлена вокруг масксеть. Наверное, решили, что это командный пункт. Где, по счастью, из -за раннего времени, никого не было. Началась стрельба, крики, наш зампотех забрался под машину, разведывательный передвижной пост на базе БМП, потом с ним еще один взводный забрался. Комбат был на корректировке. В итоге единственный, кто добрался до своей машины, это был я. Залез в машину, изготовился к стрельбе, начал запрашивать куда стрелять. Но тот ,кого я запрашивал, не выходил на связь. Там, как обычно, думали,что началась атака, открылся автоматный огонь. Но никакой атаки на нас не было. После этого артподготовка началась вовремя, отстрелялись. С этой позиции мы работали двое, или трое суток. Потом нас несколько раз перебрасывали туда-сюда. И через несколько дней вывели из ущелья.
В Шатойское ущелье мы прибыли где то в середине июня и встали аккуратно над аулом Чешки, он был под нами. Слева от нас был вход в ущелье. Там мы поддерживали морпехов и десантников, которые высаживались в ущелье с вертолетов. Один Ми-8 во время полета сбили боевики. Вертушка смогла, хоть и аварийно, приземлиться на горку. Сказали, что был один погибший, остальные с ранениями различной степенями тяжести.
В двадцатых числах июня, незадолго до «Романовского перемирия», слева от нас, метрах в семистах, стоял первый дивизион. Было часов 10-11 вечера. Мы в этот момент как раз вели огонь по запросу десантников. По рации мы услышали, что взорвался весь первый дивизион… Я вылез из башни посмотреть что там и увидел такое зарево! Взрывы, взлетают заряды от снарядов как ракеты в разные стороны. По полю в этих вспышках бегут толпами люди и мчится различная техника. В общем, картина маслом - произвело впечатление. Я, как человек любознательный, все досконально выяснил от непосредственных участников события, поскольку экипаж первой взорвавшейся самоходки жил у нас. Они несколько ночей ночевали у нас в палатках, так как у них сгорело все. Шесть самоходок «Акация», одна МТЛБ управления, БТР ВВшников и еще два, а может, три «Урала» с боеприпасами. Плюс все снаряды на грунте, в общем, от дивизиона, осталось лишь пять не совсем исправных самоходок.
У этих ребят была смена, офицеры тогда в командировке были по три месяца. Одна смена собиралась уезжать, другая только прибыла. Какое- то время они тратили на передачу техники и дел личного состава, после чего и уезжали. В конце происходила всеобщая пьянка, с пусканием сигнальных ракет. Ракет набирали помногу, а пользовались по делу ими редко. От времени, когда ракеты без дела долго находятся в разгрузках, они начинают отсыревать, а так же могут мяться. В общем, ракета начинает вылетать не по прямой, а начинает скакать и траектория полета ракеты, становится непредсказуемой. В общем, они напились и начали пускать эти ракеты.
Одна из ракет поскакала по земле. Плато было достаточно узким, там не было места широко расставить самоходки по боевому : все было в куче – самоходки, палатки и подразделение управления. Одна ракета попала на броню самоходки. Если бы её там и оставили, то она бы догорела и ничего с самоходкой не случилось бы. Но мехвод увидел, выскочил из машины и начал её сбивать ногой с брони. При этом, по собственному разгильдяйству, заправляясь накануне, он не прикрутил болтами броневые лючки к топливным бакам. Спихивая горящую ракету, он умудрился засунуть её в пространство между броней и топливными баками, в которых может скапливаться все что угодно и плавать, какие-нибудь тряпки, остатки топлива и масла, дождевая вода. В общем, от ракеты самоходка задымила. Все это увидели и начали разбегаться. Хотели сначала её отвести в сторону, но экипаж тоже удрал. А самоходка все исправно дымит. Никто не стал ждать, пока она взорвется, ведь вытащить горящую ракету невозможно, потушить тоже нечем.
Поступил приказ отводить остальные машины в сторону. Но в этот момент она вроде как перестала дымить. Приказ отменили. Самоходки остались на своих позициях, так же близко друг к другу. Расстояние между машинами было метров десять - пятнадцать. А положено не менее двадцати пяти. Вроде как все успокоились, вроде как пронесло, но в этот момент самоходка как раз резко вспыхнула и сдетонировал боезапас. Башня самоходки отлетела, пролетела две самоходки и попала в третью справа от взорвавшейся. Все самоходки начали гореть и взрываться. За ночь рвануло шесть самоходок. Некоторые разорвало вообще в клочья, в некоторых, видимо боезапас был поменьше, следовательно, и разорвало их поменьше. Но то, что ни одна из них не подлежала восстановлению - это факт. Ни одна из них не осталась даже с башней. Кругом были ямы и кучи развороченного и мятого железа. Самоходки имеют противопульную броню, потому они легко пробивались крупными осколками.
Погиб у них один контрактник, один военнослужащий тяжело ранен и около десятка легко раненых. Погибший контрактник был мехводом командно- штабной «Мотолыги». Вот он действительно пытался вывезти свою машину. Он подбежал к машине и его убило огромным осколком, фрагментом либо брони, либо снаряда. Его то- ли разорвало пополам, то ли оторвало руку с плечём. В общем, ранение не совместимое с жизнью. Когда начало все взрываться, единственным спасением было удрать за бугор, так как даже мы, находясь в семистах метрах от них, прятались в самоходки ночевать, так как с неба на протяжении всей ночи периодически прилетали огромные куски железа. У нас в палатке была дыра размером с канализационный люк. Огромный осколок брони упал аккуратно в то место, где должен был спать я.
Потом приезжала комиссия. Я так понимаю, что пытались это происшествие представить как боевую потерю, так как стреляли из гранатомета, подделывая видимость попадания из РПГ, замазывать свое собственное разгильдяйство, как не стало пол дивизиона без единого усилия противника. Мы потом два раза туда выезжали вместе с саперами, помогали собирать снаряды и заряды на уничтожение. У них там было около тысячи двести снарядов.
До конца июня я знаю, что в артиллерийской группировке было по разгильдяйству: были потеряны две «ноны» и одна САУ.
После «Романовского перемирия», нас вывели из под Чишков через два, три дня. Нам сначала запретили стрелять. Потом нас построили в колонну и через Дуба-Юрт пытались вывезти. На окраине Дуба-Юрта нас встретила самооборона с автоматами, те же самые боевики и заставили нас делать крюк километров в двенадцать, что бы не потревожить жителей села. А до этого мы два раза проезжали через село. По нам местные мальчишки стреляли из рогаток и кидались камнями. В итоге нас перебросили под Шали в пункт временной дислокации 166 бригады. Мы там сидели почти два месяца, до начала сентября , лишь изредка вешая «фонари» в ночном небе. За это время построили баню и занимались всякой ерундой. Так же за это время у нас сменился командирский состав. Так же нас дергали под Аргун, когда его в первый раз захватили боевики, но мы там тоже не стреляли. Нас вывели и командир дивизиона завез нас на свое минное поле, но обошлось и никто не подорвался.
В сентябре нас перебросили под Урусмартан. Наш дивизион отдали внутренним войскам. И мы оказались, если не ошибаюсь, на берегу реки Гехинки. Справа от нас было Гихичу, а слева Рошничу. Мы были между ними и чуть южнее, на равнине. За время нахождения, нас пару раз обстреливали из автоматов, но без потерь. Все потери были только у ВВшников от захода на минное поле. Один подорвался насмерть, когда пошел за коровой. Второй был ранен. Боевики потерь не понесли. Мы обстреливали Старый Очхой.
За те полгода, что я пробыл в составе артдивизиона,единственную боевую потерю понесли под селом Грушевое. В наш корректировочный пункт, из КШМки на базе «МТЛБ» с большого расстояния попали ПТУРом в башенку. Сразу погиб контрактник бывший «Афганец». Второй контрактник остался без руки и без ноги. А прапорщик- старший техник, был легко ранен. Все остальные потери были по разгильдяйству и неправильному обращению с оружием и прочей ерунды.
За полгода пребывания в Чечне, я четыре раза попал под обстрелы. Один раз обстрелял танк, два раза обстреляли автоматчики под Урус Мартаном и один раз нас обстреляли из минометов, но обстрел был неточным и обошлось без пострадавших.
В сентябре, нас перебросили под Урусмартан. Наш дивизион дали внутренним войскам. И мы оказались, если не ошибаюсь на берегу реки Гехинки. Справа от нас было Гихичу, а слева Рошничу. Мы были между ними и чуть южнее, на равнине.
11 октября, я убыл.