Иерархия культа
обитель погружена в теплый свет свечей. огонь изредка подрагивает от людского дыхания, от чего тени, склонившие головы перед пророком, меняют свое положение лишь на мгновение, а после вновь возвращаются в строй. уверенный и холодный голос мужчины, что возвышается над служащими, разносится по храму ударяясь о стены, отдаваясь эхом. его мысли, слова, идеи доходят до сознания каждого, крепко оседая в чужих мозгах. ведь он глаголит истину, поэтому можно позволить этим корням обвить собственные мысли и сердца. Бог един для всех, но лишь пророк способен понять его высшие речи и передать их простому люду. каждый в зале уже отдал свое сердце вере без остатка... но точно ли каждый?...
Николай - адепт. самый приближенный, тот, на чьем месте хотел бы быть каждый. ведь быть так близко к неприкосновенному лидеру, быть так близко к Богу, не каждый удостоен. в ком зарождалась зависть, был спасен от этого греха... а так же и от последующих, рукам Гоголя. пускай он не так долго служит вере в новой для себя роли, все равно, он уже по локоть в чужой крови. но ведь это не грех. это сделано во спасение духовное, от имени пророка, а значит и от имени Бога, что принял заблудшую, совращенную душу
склонив голову, белоснежные волосы прикрыли глаза от всевидящего взгляда Достоевского. невероятная удача, ведь если бы взор пророка увидел открытые гетерохромные глаза в которых не верность... а сомнение. а точно ли, все что я делаю верно? точно ли Бог хочет чтобы я именно так спасал людей? а точно ли это все вообще - спасение? ведь ни у одного человека, что был освобожден от тела и греха, в последние секунды на земле в глазах не было легкости, умиротворения и того самого приобщения к небесам. была только выстраданная боль, которая не была спасением, а лишь истязанием. а о чем я мечтал, до того как попал сюда? чему была преданна моя душа до? что тогда было моей жизнью?
воспоминания с усилием всплывали в сознании, словно они были на цепи, что не позволяли им выйти наружу и напомнить о себе. отдаленные голоса раздались в голове... только чьи? друзей? сестер? матери? сколько бы усилий не прилагай, кажется не вспомнишь. Николай цеплялся за каждую ниточку, что то и дело ускользала от него во тьме учений. он силился вспомнить хоть что-то, хотя бы маленькую крупицу прежней жизни. но в сознании всплывали лишь догмы, что ему вбивала в голову чужая рука, ритуалы, что он проводил вместе с Федором. Микола точно знал, что должно быть что-то. невозможно забыть все. невозможно... и вот наконец всплыло лишь одно слово, которое помогло разрушить все те цепи, что сковывали его память.
дрожь прошла по телу, зрачки сузились на мгновение. в одну секунду все прошлое упало камнем на плечи. все лица из прошлого, голоса, запахи, чувства, ощущения и желания. вот чего он на самом деле желал, вот о чем на самом деле думал, вот о чем была его мораль. все стало ясно как никогда раньше. ему не нужна никакая вера, не нужно никакое благословение, не нужно спасение
- Николай.
раздался голос над головой. вскинув испуганный взгляд, гетерохромных взор увидел перед собой, возвышающегося пророка. в чужих фиолетовых, темных глазах был тот же привычный холод, но с окрасом вопроса. вокруг уже было пусто, все разошлись выполнять свою работу
- П-прошу простить
голос чуть дрогнул, и звук шагов эхом отдавался в храме, когда адепт покинул помещение приступая к работе. но даже ей не получалось перебить все мысли о прошлом, что теперь никак не выходили из головы.
остановившись на мгновение Николай нащупал пальцами на груди рыжеватый кулон. медный, маленький прямоугольник на веревочке с вырезанной "V" посередине. его сделал лично Федор, когда Николай стал адептом, дабы приобщить его к верхушке культа, приблизить душу к Богу. холод от меди пробежал по кончикам пальцев. а потом, словно по замерзшей воде, все внутри сковало льдом. вот она, та самая цепь, что не дает выпархнуть отсюда. то что тянет склонить голову к земле перед лидером. ещё секунда раздумий и крепко обхватив висящее клеймо, Николай сорвал его с себя и бросил в траву. "я не часть этого"...
медная пластина с порванной веревочкой лежали на холодной до дрожи земле. Николай смотрел как поблескивает рыжеватый металл на свету солнца, что было над головой, на веревочку, что двигалась от ветра вместе с травинками. будто змея извивалась в слабой предсмертной агонии. та самая змея, что служила монстру и высасывала все, что было дорого...
глаза поднялись наверх. к кронам деревьев на которых пели птицы. они то и дело перелетали с одной ветки на другую, или вовсе взмывали ввысь улетая так далеко, что терялись из виду. некоторые вертелись и летали друг за другом, пытаясь догнать, заливаясь трелью, будто смеясь. так громко и ярко, как никогда не было здесь, внизу у храма, при Боге. разве может всевышний так издеваться над душами? позволить видеть беззаботных и счастливых птиц, будучи рабом божьим... или может быть просто рабом пророка
Гоголь развернулся и пошел в другую сторону подальше от того рабского клейма. это ведь то о чем он мечтал. перестать служить для кого-то и начать делать то что хочется самому но... через несколько шагов ноги сами остановились, а взгляд кажется чуть затуманился, словно глаза смотрели внутрь себя или... в недалекое прошлое. как тонкие пальцы Федора благоговейно святили этот кулон. с каким уважением и проникновением смотрели его глаза, пока руки, такие холодные, едва касались шеи, завязывая узелок. сердце замерзало даже от воспоминаний об этом моменте, когда они были лишь вдвоем и Достоевский казался не таким неприступным. он казался неприкосновенным ангелом во плоти, таким хрупким на вид, но от взгляда которого руки дрожали, а сердце сливалось с ритма. ведь всегда так хотелось быть у нему ближе. с первого взгляда хотелось быть для него не просто очередным заблудшим человеком, а быть кем-то особенным...
Николай не успел и опомнится, к его руки вновь повязали на шее дар от пророка. совесть грызла его. внутреннее ощущение, что он предал самого себя заставляло грудь болеть, но он не мог по-другому. слишком дорог этот подарок. это признание, это показательное возвышение нал остальными, осознанное позволение быть ближе других и просто так выбросить его было нельзя...
но именно ночь, то самое время, когда все то, что задвигалось днем сознательно в дальний ящик выползало наружу, заполняя своей тьмой мыслей и без того темное время суток. словно ночь нарочно заставляет душу мрачнеть...
все живущие в этой обители истинные рабы. и даже не божьи. а рабы того, кто сказал, что он посланник Бога, что всевышний говорит через него, по ведь на деле именно Федор вершит судьбы именно он решает, кому умереть прикрыв это спасением, а кому жить и продолжать служить без возможности уйти... и кто знает, что из этого лучше? а если освободится не только самому? если убить того, кто стоит во главе всего этого? если даровать свободу не только самому себе, а открыть глаза остальным? разорвать эти порочные цепи
кровать протяжно скрипит, будто назло, пытается предупредить всех о том, кто и зачем идёт, когда Гоголь встаёт с нее и тихо следует за топором в небольшую кладовую. босые ступни чувствуют холод пола. кажется, словно с каждым шагом, идти все сложнее, будто мерзлота обвивает ноги удерживая их на месте. словно из пола прорастают руки и вцепляются когтями с каждым шагом все глубже и глубже. тяжесть в груди заставляет сомневаться, двигаться чуть нерешительно, но мысли о прошлых мечтах сильнее. собственная мораль кажется важнее. потому что если бы это было не важно, старался ли бы Федор так стереть это все из памяти?
проходя через зал, чувствуется запах воска, который кажется впитался в эти стены от сотен свеч, что уже потухли. подняв на мгновение глаза они встретились с очами икон, которые смотрели на одиноко стоящего посреди большого зала отспуника. все лики святых смотрели с осуждением и разочарованием. в голове в которой до тех пор были мысли только одного человека, зазвучали голоса людей с икон, которые кажется обвиняли в предательстве. приказывали вернутся, покаяться во грехе. голосов с каждой секундой становилось все больше, они были все громче проникая в каждую мысль, в каждое воспоминание, оставляя Николая в своем сознании в окружении криков
но среди этого ада, один голос был громче всех. его собственный. и он требовал не медлить. игнорируя тяжесть ходьбы и крик святых. он схватил деревянную ручку топора. и сжал ее в своих руках. это избавит его и остальных от страданий. точно избавит. это ведь не искушение. это спасение. настоящее. последняя жертва, ради того, чтобы больше не проливать крови зря. топор тяжелел с каждым шагом. все казалось хочет его сотановить. будто не только культ, был единым организмом, в котором Федор был мозгом, но и храм, действовал по его указке. будто все здание было живым, дышало, держало, кричало.
наконец, дверь в комнату Достоевского аккуратно и бесшумно открыта. он сидит спиной к двери за столом склонившись над каким-то писанием. перо с едва различимым шуршанием выводит буквы чернилами. дыжание Гоголя остановилось. вот он. тот самый момент которого он так долго ждал. наконец-то, все свершится. топор блестит когда поднимается вверх и вдруг взгляд палача пересекая с взглядом пророка. фиолетовые темные глаза выражали лишь ледяное спокойствие. руки задрожали и уронили топор. он все знал. с самого начала он все знал... ноги подкосились и адепт пал на колен склонив голову перед всевидящим. он наконец понял, что бороться бессмысленно... против иерархии не пойти... и против любви тоже...