Идея Санкт-Петербурга

Петербург — редкий в мировой истории великий город, который имеет совершенно точную дату основания. Более того, нам известно, так сказать, время «зачатия» — ночь с 1 на 2 мая 1703 года, когда был решен вопрос о строительстве на Заячьем острове будущей Петропавловской крепости, рядом с которой, на острове Койвусаари (Лосиный), начали возводить дома и землянки. Так возник Петербург.

Но тогда, весной и летом 1703 года, ни солдаты, ни согнанные из окрестностей крестьяне, ни привезенные из России первые каторжники не знали, что все они уже стали петербуржцами.

Вообще, во многом этот город создан приезжими, и первым из приезжих стал москвич Петр. Ему исполнился 31 год, по тем временам царь был не так уж молод, а главное, он успел многое в жизни повидать. Словом, казалось, что его нельзя уже ничем удивить или поразить. Но, сойдя на берег будущей Петроградской стороны в тот майский день 1703 года, он пришел в неизъяснимый восторг и тотчас приказал рубить дом из деревьев, которые росли на берегу. Нежданно-негаданно для себя, приближенных и всей России царь Петр навсегда привязался к этому месту, заложил здесь город, столицу империи, изменил свою и… нашу судьбу.

Известно, что его восторги по поводу «парадиза», «эдема» — так он называл тогда неказистый поселок — были преувеличены. Здравый смысл все-таки должен был подсказать Петру, что цена этого клочка земли уж слишком велика. Но для Петра владение устьем Невы было принципиальным моментом, и в 1706 году он, желая оставить за Россией Ингрию (так у шведов назывались земли в устье Невы), был готов при заключении мира взамен Ингрии отдать шведам Псков. И потом, здравый смысл вроде бы подсказывал: зачем же столицу, cердце страны, переносить на опасный пограничный рубеж, да еще на берег Невы — этого до поры спящего водного Везувия?

Словом, как писал Н.М. Карамзин, Петербург — «блестящая ошибка Петра». Но разве здравый смысл может победить царев каприз, дуновение самодержавной воли? Петербург — это плод петровской любви.

При всей своей жестокости царь оставался державным романтиком, мечтателем. Здесь, в этом месте, для Петра совпало многое: желание изменить свою собственную неудачную жизнь, оторваться от ненавистной московской старины, построить «Новый Амстердам». Он не жалел для осуществления своей мечты ни себя, ни денег, ни людей, которые были для него лишь материалом, кирпичиками, — с ними по давней российской традиции он никогда не считался, отправляя на непосильные работы десятки тысяч. Зато город на человеческих дрожжах рос быстро, уже через десять лет у него было собственное, непривычное для России лицо.

Царь хотел переделать в своем «парадизе» все: жилье, людей, даже природу. Разбив Летний сад, он не мог ждать, когда в нем вырастут деревья, — не было времени! Поэтому сюда везли из других мест России тысячи взрослых лип и каштанов, вырытых глубокой осенью. Весной они просыпались уже на новом месте. Неважно, что тысячи их вымирали, зато сотни цвели! Известно, что Петр пытался сажать в Петербурге виноград, хлопчатник, лавр. И это здесь, в южной подзоне тайги, на том месте, где до сих пор порой видны сполохи северного сияния. Но он был державным романтиком, и, что удивительно, все же, несмотря на огромные потери, он победил природу. Немыслимые в этой полосе тайги липы, каштаны, персидская сирень беспечно цветут теперь каждое лето, согретые каменным теплом города, как будто цвели здесь всегда. 

Несомненно, основание Петербурга стало победой Петра не столько над природой, сколько над Россией, ее прошлым.

Своими титаническими усилиями он перевел «историческую стрелку», и Россия пошла по новому пути. И этот путь прошел через Петербург. С самого своего основания Петербург занял особое место в жизни России, ее историю с тех пор невозможно представить без «петербургского периода». По своему происхождению, развитию, месту расположения, статусу, внешнему виду Петербург сразу же стал отличаться от других русских городов. В их семье он долго казался чужим, порождал ощущение инородности, враждебности, холодности. Но вместе с тем никогда нельзя было сказать, что это нерусский город.

Эта русско-европейская двойственность составляет одну из характернейших его черт, образовывает неповторимую игру, «перетекание» смыслов, тонов, оттенков, которые, в свою очередь, создали своеобразную и довольно мрачную мифологию Петербурга, слепили необычайный образ «полуночного града».

Только потом, спустя десятилетия, черты Петербурга стали знаковыми, модными и обязательными для других городов России, говорим ли мы об архитектуре, образе жизни или языке. Один стиль сменял другой, они сосуществовали, сплавлялись в единое и грандиозное явление необычайного города. Так из нестройного, какофонического шума оркестра по мановению дирижера возникает чудесная мелодия. Этой мелодией стали петербургские архитектурные ансамбли, почти невозможные в средневековых городах Европы и России. И здесь мы видим русско-нерусскую двойственность Петербурга. Известно, что здание Двенадцати коллегий при всем его голландско-итальянском внешнем виде было построено по плану приказов Московского кремля; привычные для Северной Европы серые шпили с флюгерами здесь, в Петербурге, стали позолоченными, подобно куполам московских церквей. И таких необычайных мутантов, гибридов разных культур в городе немало — взять хотя бы итало-московские храмы Растрелли с маковками-луковками. 

Переломными для истории города стали годы после смерти Петра, когда двор Петра II и правительство в 1728 году переехали в Москву. Петербург прозябал и обезлюдел; казалось, что столица вернулась в Москву навсегда. И тут выявилась важнейшая черта Петербурга, его «родовое пятно»: стало ясно, что город может существовать только как столица, как императорская резиденция. Иначе он гаснет, теряет блеск, становится провинциальным, пустынным и как будто покрывается пылью, как это было в долгие советские годы. Тут невольно приходят на память стихи Наума Коржавина:

«Он был рожден имперской стать столицей.
В нем этим смыслом все озарено.
И он с иною ролью примириться
Не может
И не сможет все равно…»

В первые послепетровские годы жизнь города продолжалась как бы по инерции. Здесь одна мысль не покидает меня: перед нами лежит развилка альтернативной истории, пресловутая точка бифуркации.

Известно, что император Петр II умер в 1730 году 14 лет от роду, а ведь он мог бы жить и жить, править долго-долго, как его современник Людовик XV, сидевший на троне 58 лет! Петр II женился бы на княжне Екатерине Долгорукой, с которой накануне смерти обручился, устроился бы в Москве навсегда и правил безбедно примерно до 1770-х годов. А что было бы тогда с Петербургом? Думаю, город не умер бы, не исчез, как утонул в песках египетский Ахетатон — столица фараона-реформатора Эхнатона. Ведь известно, что город существует и живет людьми, их делами и суетой. Унылые проспекты и линии скучны и мертвы только на планах, а на самом деле их наполняет жизнь людей, как кровь наполняет сосуды всякого живого существа. Хорошо писал Андрей Белый, что петербургские линии — это «линии жизни». Словом, Петербург продолжал бы существовать теплом и жизнью своих горожан, и это могло бы длиться очень долго. В нем жили не только приезжие — здесь, под нашим бледным небом, уже родились настоящие петербуржцы, выросло новое поколение русских людей, вдохнувших воздух другой цивилизации. Они хорошо понимали значение Петра Великого и Петербурга в своей жизни и жизни страны. Они искренне, не «послюня глаза», скорбели о кончине государя, свято чтили его память. Для петербуржцев уже не было другой жизни, кроме жизни здесь, на берегах Невы Петровны, в родном городе, который для многих из них стал городом прижизненной и посмертной славы.

Все так! Но мы-то знаем, что люди, их мнения, мысли и чувства в России ничто в сравнении с властью. А в то время город как раз лишился этой власти. Я думаю, что без императорской короны Петербург жил и развивался бы как крупный промышленный и портовый, но все-таки провинциальный центр. И сейчас бы мы перечисляли его в одном ряду с достойными провинциальными городами, основанными при Петре и после него: Бийск, Екатеринбург, Липецк, Омск, Оренбург, Пермь, Петербург, Петрозаводск, Таганрог. И мы бы гордились, что у нас есть известный даже в Москве областной драмтеатр, что реставраторы восстановили в заброшенном Петергофе уже второй фонтан и что наконец на главной площади имени В.И. Ленина поставят памятник основателю города Петру Великому! А о «блистательном Петербурге», о его позднейшей необыкновенной судьбе мы бы даже не подозревали!

Провинциальной судьбы Петербургу удалось избежать благодаря одной малосимпатичной женщине — императрице Анне Иоанновне. Или, лучше сказать, случайности: гонимая страхом за свое политическое будущее, Анна (как и раньше Петр I) бежала из Москвы в Петербург и вернула ему статус столицы…

Как жаль, что у нас нет памятника этой государыне, ведь волей-неволей она способствовала возрождению столичности Петербурга.

И это решило все! Блеск императорской короны стал для города светом солнца, несущим жизнь. С той поры «имперскость» стала важнейшей чертой, особенностью Петербурга. Она проявлялась прежде всего в его величавом облике, в его фасадности, торжественности, стройности и изяществе, в столичном образе жизни императорской резиденции.

Созданные поколениями зодчих ансамбли петербургских площадей казались французскому путешественнику Кюстину пустырями, окруженными редкими строениями, но для русского человека эти обширные ансамбли площадей, величие и торжественность всей городской акватории Невы — архитектурный символ Российской империи с ее бескрайними пространствами под необъятным небом.

Символично и то, что царское жилище, Зимний дворец, стоит не просто на берегу, а на самом краю твердой материковой земли.

Именно с этой точки, от этого фасада, от гранитной кромки Дворцовой набережной непрерывно, на десять тысяч верст, на месяцы пути в прошлых веках, а теперь на девять часов авиаперелета, до самой набережной залива Золотой Рог во Владивостоке, одним сплошным, неразрывным сухопутным пространством тянется самая большая империя мира — Российская. А, как известно, для русского национального сознания постоянно расширяемое пространство всегда было главной, непреходящей ценностью.

То, что город был императорской резиденцией, серьезнейшим образом сказалось и на его экономическом развитии. Здесь возникла мощная промышленная база, обеспечивавшая потребности прежде всего армии и флота, а также двора. Здесь выпускались самые сложные машины и качественные товары. Неслучайно поэтому петербургские (а позже ленинградские) товары были (или казались) везде эталонными, произведенными лучшими «поставщиками императорского двора». Факт существования Петербурга самым решительным образом изменил прежде глухую северо-западную окраину России. Город, как магнит, который притягивает железную крошку, тянул к себе окрестные губернии, поворачивал в свою сторону торговые пути, впитывал в себя потоки товаров и людей. Он стал действительно открытым на Запад «окном», крупнейшим в стране портом, связавшим по морю Россию с Европой.

Не прошло и полстолетия со дня памятного «десанта» Петра на берег Невы, как Петербург обратился вторым после Москвы полнокровным и динамичным экономическим центром России, а к концу XVIII века превзошел старую столицу в развитии экономики. 

Важно, что с первых лет Петербург развивался как космополитичный центр, совершенно непохожий на русские города, в которых иностранцы жили в гетто. Здесь же, на краю расселения великорусской народности, на границе с угро-финским миром, было все иначе. Здесь нуждались в иностранцах, не утесняли их за веру — иноверческие храмы строились не по предместьям, а прямо на Невском проспекте! В итоге в Петербурге возник удивительный космополитичный климат, сплав высокой и бытовой культуры, смесь лиц, наций и обычаев. Космополитизм стал важнейшей, неизбывной чертой города и даже в самые тяжелые годы всегда теплился в нем.

И все же, как и во всем другом, Петербург был и оставался прежде всего городом русского народа; как писал А.М. Городницкий:

«Не первый век и не последний год
Среди пастушек мраморных и граций
Здесь русская трагедия идет
На фоне европейских декораций».

Важно, что почти с самого начала здесь возник особый культурный климат, не только космополитичный, но — сугубо светский. Статус столицы делал неизбежным сосредоточение на ограниченном пространстве самых разных образованных, выдающихся специалистов с широким кругом духовных потребностей, включенных в европейскую культуру, со связями по всему миру. Почти сразу же город стал крупнейшим центром образования. Набережные и ближние к Неве линии Васильевского острова напоминали Оксфорд или Кембридж. В самом деле, кроме воспитанников Сухопутного и Морского кадетских корпусов, здесь можно было увидеть учеников и студентов Академии художеств, гимназии и университета Академии наук, здесь встречались студенты Горного училища, Учительской семинарии с 6-й линии, ученики Благовещенской и Андреевской школ с Большого проспекта, учащиеся частных учебных заведений, училищ и гимназий. Неслучайно именно в этом месте обитания сначала иностранных специалистов, приехавших со всей Европы, а потом тогдашней петербургской интеллигенции был открыт Учительский институт, ставший Петербургским университетом, а позже появились гимназия Мая, Бестужевские курсы и т. д. Так здесь возникла питательная среда, гумус новой русской культуры и науки.

И опять же важнейшим фактором развития культуры стала имперская столичность Петербурга. Почти все основные, структурообразующие институты культуры и искусства носили гриф императорских (академии, театры, научные, просветительские, благотворительные общества). Да это и понятно: в стране, где не было ни университетских традиций, ни просвещенных меценатов, культура могла развиваться только при поддержке государства. Конечно, с неизбежностью это вело к зависимости деятелей культуры от бюрократии, от вкусов двора и самодержца. Но при этом не будем забывать, что в большинстве своем наши самодержцы были людьми образованными, со вкусом, а их дворцы стали подлинными музеями, где собирались невероятные шедевры со всей Европы. Рой первоклассных художников и мастеров был всегда готов выполнить любой заказ двора и подражавшей ему знати. Во многом благодаря насыщенной культурной жизни придворных в атмосфере интенсивной интеллектуальной деятельности императорского Петербурга и сформировались оригинальные петербургские культурные традиции.

Достижения имперской культуры позже, в XIX веке, стали основой для развития самых разнородных и независимых от власти инициатив, идет ли речь о частных учебных заведениях или литературных журналах, творческих объединениях или театральных труппах. Потом все эти явления слились в единый культурный поток русского Серебряного века.

При этом традиции академической школы в любой отрасли знаний и навыков сохраняли свое влияние, оставались эталоном добросовестности, профессионализма, научной порядочности, формировали в стране устойчивое представление (а также мифы) об особой петербургской (ленинградской) интеллигенции. Эманация этой петербургской субкультуры волнами расходилась по всей Российской империи, формируя в целом русскую национальную культуру, которая уже была немыслима без Петербурга, этого города-каприза, «блестящей ошибки» царя Петра.

Более того, прошло три столетия, и «блестящая ошибка» превратилась в великий город, блестящую столицу Российской империи. Без него ныне немыслимо представить историю России и мировой цивилизации. Усилиями поколений архитекторов, инженеров, вообще творцов, да и просто нас, его жителей, здесь, на берегах Невы, возникла какая-то особая аура, сложилась уникальная городская среда, восхитительная гармония прекрасных строений, полноводной реки, бездонного неба, гордого имперского величия и тепла хрупкой человеческой жизни. Порой в суете повседневных дел вдруг останавливаешься, замираешь, пораженный этой невероятной красотой, и говоришь: «Спасибо, государь!»

© ООО «Камелот Паблишинг»