ИНОАГЕНТ-ЧЕКИСТ САВОСТЬЯНОВ

«Конечно… Первое — роль «политического охвостья» властных структур, второе — забвенье интересов своих избирателей, третье — уход из демдвижения в аппарат всех идеологов и многих организаторов.

Вот что меня расстраивает: основной нашей концепцией была идея свободного человека, доминанта общества над государством, а сейчас, грубо говоря, государство продолжает доминировать над обществом. И к сожалению, разрыв между властью и народом (на мой взгляд) ничуть не меньше, чем в 1989 году».

Счёл нужным уточнить:

«С позиций государственника, коим вы обязаны являться по должности своей, такая дистанция не есть трагедия».

Реакция и тогда удивила:

«Именно с точки зрения государственника это и есть трагедия. Ведь государственник не тот, кто три раза в день или почаще бубнит: «Мы великая держава». Мы защищаем государственную безопасность, а это прежде всего совпадение того, чего «хотят низы», и того, что «могут верхи». Всегда должна быть их связь.

Вы ведь сами жалуетесь на бездейственность общественного мнения: никто не реагирует, как бывало, на ваши публикации, в газетах вымерла сакраментальная рубрика «По следам наших выступлений», а лейтмотив многих публицистических стонов — «никто ничего не боится, повсюду беспредел».

И действительно: у рядового человека сегодня нет эффективных (да что там — никаких!) рычагов влияния на государственные институты. Безысходность. Но — возвращаясь к демдвижению — замечу ещё раз: я разочаровался не в тезисах, не в курсе, а в исполнении. Здесь нами совершено много ошибок.

Что, пожалуй, естественно по большому счёту. Возьмём тех же большевиков. У них на подготовку к октябрьскому перевороту 1917 года было 15 лет: подготовка кадров, планомерная работа в эмиграции, относительная свобода для выступлений в периодике. А крушение коммунистической системы в конце 1980-х — начале 1990-х произошло с невероятной скоростью. Людей со стороны, способных хоть как-то управлять происходящими процессами, вести государственную работу, практически не было. В результате власть автоматически вернулась к тем, кому она и принадлежала.

Единственный, пожалуй, нюанс: от идеологического отдела ЦК КПСС бразды правления перешли к отделу экономическому. И сегодня как никогда важно растить новые кадры, способные управлять государством в новых условиях. Ведь есть разница: заниматься своим делом по собственной воле или по разрешению чиновника. У нас, увы, масса вопросов продолжает весьма искусственным образом регулироваться. Целые регионы зависят от капризов и настроений всё тех же чиновников».

В устах человека государственного, чиновника, рассуждения эти, вполне стандартные и абсолютно разумные для рефлексирующего обывателя, звучали почти радикально.

И ещё один фрагмент той нашей беседы. Савостьянов вспоминал:

«Я дважды был в загранкомандировках. Первый раз — в США. Я вылетел в Сан-Франциско 11 августа 1991 года, перелетел в Вашингтон, оттуда на машине — в Нью-Йорк… Когда улетал, то думал: хорошо, что прилечу в понедельник, 19-го».

— ?

— Потому что, думал я, если суждено случиться перевороту, то произойдёт это, естественно, в выходные, когда заводы стоят, люди на дачах. Поэтому, узнав в пункте промежуточной посадки (г. Шеннон, Ирландия. — Е.Д.) о ГКЧП, изумлён был беспредельно. Горячие головы, да и только. Я и мои спутники (префект Центрального административного округа Москвы Александр Музыкантский и тогдашний активист «Дем. России» Сергей Трубе) всю вторую половину перелёта уничтожали записные книжки и морально готовились к наручникам в аэропорту Шереметьево.

— Полёт навстречу предполагаемому аресту, стало быть, — вершина вашей биографии?

— Вершиной своей биографии я считаю тот момент, когда 23 августа 1991 года в 15:13 я сел за микрофон системы радиовещания гражданской обороны здания ЦК КПСС и самым строгим голосом объявил, как матрос Железняк, о закрытии этого самого здания.

А 25 августа я улетел во вторую и последнюю (на сегодняшний день) загранкомандировку в Швейцарию. Должен был там пробыть неделю, но почувствовал, что настолько увлечён ходом событий, что, поменяв билеты, спешно вернулся. И узнал, что представлен на должность в Московское управление КГБ».

Позволю себе банальный журналистский штамп-вопрос. Мог ли я тогда предположить, сидя в этом кабинете, что мой собеседник спустя три десятилетия будет объявлен персоной нон грата, иноагентом? Да. Мог. Потому что у меня уже был опыт общения с самым молодым (за всю историю организации) генералом КГБ, который едва не возглавил эту самую организацию, — Олегом Даниловичем Калугиным. И он оказался изменником. Между прочим, спрашивал у Савостьянова про него. Ответ:

«Знаете, разведка всегда была очень самостоятельна, хотя и входила в КГБ. У них свои правила игры. Насколько я знаю мнение специалистов, работающих сейчас в органах, они считают, что Калугин нарушил некоторые этические нормы. Но, с другой стороны, может быть, в определённый исторический период такого сорта действия где-то были и необходимы. Повторяю: ПГУ — настолько своеобразная система, что даже люди, хорошо знающие предмет, не ведают, что же действительно происходит по соседству. Я был бы очень осторожен с выводами».

Вот и я с выводами осторожен. Евгений Савостьянов интересен публике как «системный критик системы» — человек, который знает её изнутри и потому бьёт точно в болевые точки. Его признание иноагентом — закономерный шаг государства.

Пять лет назад он выпустил очень любопытную книгу «Демократ — Контрразведчик. Вспоминательный роман». Тем, кто её читал, было очевидно: автор не видит нашу страну могущественной державой. Да и заявления Савостьянова после присоединения Крыма не оставляли иллюзий относительно его позиции.

Жаль, жаль… И собеседник он симпатичный, и человек, спору нет, разумный. Просто мы с ним по-разному видим перспективу. Разные у нас цели. И публицистику Лимонова воспринимали мы с ним отнюдь не синхронно, увы. А интервью то давнее я сегодня перечитал — и ни один абзац меня не озадачил.

* Включён в реестр иностранных агентов по решению Минюста России от 28.11.2025.