I.II глава

11 октябрь 1968 года. Тхонъён.

В самом сердце города, недалеко от шумного рынка, где моряки ругаются за «удачное и более прибыльное» место, а местные жители торгуются, находилось скромное, но довольно уютное место — цветочная лавка Хван Хёнджина.

Местные жители знали этого омегу как очень чуткого и преданного своему делу человека. Хёнджин действительно относился к своей работе с трепетом.

Хван не всегда мог присутствовать на рабочем месте, ведь приходилось месяцами сидеть дома с трёхлетним сыном, пока его муж плавал где-то на другом конце страны, зарабатывая на такую жизнь, чтобы омега мог себе позволить искать отдушину в цветах, а не трудиться на заводе, но каждый раз, когда альфа возвращался домой, Хван поспешно заменял нанятых флористов, с энтузиазмом обрабатывая каждый цветок, бережно проверяя каждый стебель и таская тяжёлые колбы с водой, даже в этом наблюдая красоту.

Цветочная лавка ему досталась не сразу, в студенчестве не было денег даже попросту на аренду помещения, а о покупке он даже не задумывался.

Любовь к растениям в нём зародилась ещё в детстве, когда родители впервые показали ему цветочную аллею. Мальчику тогда было около четырёх лет, и с тех пор, вот уже как двадцать один год, омега оставался предан своему выбору.

Если любовь к цветам появилась так скоро, то возможности организовать всё так быстро не представлялось.

Только в двадцать один год, на первую годовщину их свадьбы, Минхо решил сделать мужу такой дорогостоящий подарок: купил небольшое пустое и на тот момент полуразрушенное здание, которое раньше было магазином пластинок, но из-за разорения компании это место пришлось закрыть, а помещение так и оставить пылиться. Он сделал в нём ремонт и вручил мужу ключи, после помогая договориться с поставщиками.

Место начало приносить доход не сразу. Местные жители, хоть и знали молодую пару, сомневались, что такой юный омега справится с управлением целого цветочного магазина. Однако он не подвёл. Цветы всегда были свежими и ухоженными, а благоухание разносилось ещё с улицы, стоило оставить дверь открытой.

Так постепенно начали заходить сначала пожилые люди, потом просто возрастные мужчины с желанием порадовать своих омег, а после, благодаря их рекламе среди друзей и знакомых, место заиграло новыми красками, и теперь клиентами становились не только местные жители, но и туристы.

К тому же изредка омега выставлял на продажу свои картины. Нужно же было чем-то себя занять, пока муж в рейсах, а на работе его заменяли нанятые работники.

Когда дверной колокольчик оповестил о новом посетителе, омега, увлечённый подрезанием стеблей у пионов, поднял голову.

— Здравствуйте, вам что-нибудь подсказать? — Хёнджин мягко улыбнулся, однако, заметив в дверях вместо незнакомца собственного мужа, тут же расплылся в ещё более широкой улыбке.

Поставив цветы в воду и отложив большие ножницы, омега тут же вышел из-за стойки, вытирая руки.

— Минхо-я! — воскликнул омега, бросаясь на шею мужа, который моментально подхватил его за талию.

— Привет, любимый. Мы не виделись пару часов, а я уже ужасно соскучился.

Минхо оставил на щеке омеги мягкий поцелуй и уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая аромат терпкого граната, который вскружил ему голову с самой первой встречи. Не сдерживаясь, альфа едва слышно прорычал в шею:

— Ты так вкусно пахнешь. Так бы тебя и съел.

— Спокойнее, самец, — смеётся омега, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза мужа и поцеловать его в уголок губ. — Я вообще-то на работе.

После этого жеста Хван отстранился окончательно, возвращаясь обратно за свою стойку и наблюдая за хитрым прищуром Ли. Альфа знал эти игры в недоступность, и они всегда его заводили, но сейчас он пришёл не за этим.

— Как там Сону? Не балуется? — возвращаясь к своей работе, Хёнджин поднимает взгляд на Ли и тут же опускает, заканчивая обрезать старые стебли.

— Капризничал, что вместо безделья дедушка учит его считать до десяти, — Минхо усмехается, подходя ближе, но оставаясь за противоположной стороной стойки.

— Он у нас умница, быстро схватывает, — Хван улыбнулся, вспоминая, как два дня назад мальчик спорил, что после трёх чисел больше не существует и дедушка явно что-то выдумывает. — То, в каком количестве ты выкинул его камушки, он точно помнит.

— О, поверь, это запомню и я, — смеясь от воспоминания, Ли щурит глаза, наблюдая за появившимися ямочками на щеках мужа. Очаровательно. — Целых семь! — передразнил альфа их маленького сына, вызывая у омеги ещё более заливистый смех.

Хёнджин, окончательно закончив с подрезанием, поставил цветы в воду и сложил руки на столе, всё внимание обращая к мужу.

— Ты просто так зашёл или хочешь украсть меня на обед?

— Вообще, я не планировал тебя сегодня отвлекать, — Ли тут же становится серьёзнее, прочищая горло. — И твоих родителей я не хотел напрягать внуком, но… — пытаясь найти подходящие слова, мужчина поджимает губы.

Не то чтобы сказать это было сложно, просто он пробыл дома всего два месяца, и омега явно ожидал как минимум ещё одного совместного, однако…

— Помнишь, ты говорил мне о языковом садике? — всё же начинает альфа издалека.

Хван немного хмурится, пытаясь вспомнить, и кивает. Он помнит, что помимо того короткого разговора на кухне почти месяц назад альфа потом просил узнать об этом больше.

И он узнал.

Как оказалось, небольшой частный детский сад создали молодая преподавательница-иммигрантка и её муж — кореец, который тоже большую часть жизни прожил в Штатах. Вернувшись на родину, они вместе решили не только зарабатывать на жизнь, но и внести свой вклад в образование, ведь оба были преподавателями и свободно владели двумя языками.

Пара арендовала дом, переоборудовала несколько комнат под игровые и учебные зоны и сделала упор на раннее знакомство детей с английским.

Для трёхлетних детей это, конечно, не было полноценным изучением языка. Занятия преподносились через простые слова и фразы, изучение цветов, цифр и названий животных, стишки и игры — всё преимущественно в устной форме. Помимо английского, дети рисовали, лепили, слушали сказки, учились считать и взаимодействовать друг с другом — всё то же самое, что и в обычном саду, только с более расширенным багажом знаний.

Для 1968 года это было такой редкостью, что, когда нечто подобное появилось в их краях, новость быстро разлетелась среди местных жителей и о ней трубили все кому не лень. Разумеется, и сумма за такое удовольствие выходила немалой.

— Помню. Но как твой визит связан с этим садом? — Хван насторожился, тут же выпрямляясь и смотря на своего альфу с подозрением. Он помнил озвученную цену, потому даже представить не мог, с какой мыслью пришёл к нему муж.

— Я был на береговой базе, где обычно распределяют экипажи и оформляют рейсы. Спросил, есть ли возможность поднять мне зарплату, и мне предложили место младшего офицера на исследовательском судне.

Минхо смотрел на каждое изменение в мимике омеги, продолжая:

— Заплатят намного больше, чем обычно. Подвоха нет, Хёнджин-а, не смотри на меня так.

— Не может быть всё гладко. Тебя точно не обманывают?

— Точно. Я спрашивал у Чана.

Чан был доверенным лицом Минхо и начальником организации, в которой Ли работал уже несколько лет, практически с самого окончания учёбы.

— Но ты прав, есть одно но… — Тяжело вздохнув, Ли тут же опустил плечи и взял ладони мужа в свои.

Хёнджину это не понравилось. Он не отстранился, но знал, что просто так альфа его ладони в свои не взял бы. Это была попытка успокоить. Но от чего?

—Я слушаю.

— Детка, прежде чем я скажу, я хочу, чтобы ты подумал о нашем сыне. Это же отличная возможность. Мы сможем дать ему то, чего не будет у многих. К тому же мы можем себе это позволить. У нас уже есть дом, у тебя есть цветочная лавка, всё, о чём мы мечтаем, — мы можем приобрести, — альфа тяжело вздыхает, сжимая его ладони крепче. — И я готов работать ещё больше, чтобы дать вам большее. Даже если это означает, что мне придётся уехать на семь месяцев.

— Что? — Хёнджин, едва успев услышать до конца, тут же расширил глаза. — Сколько-сколько? Минхо, ты с ума сошёл!?

Омега даже вскрикнул и выдернул свои руки — не от злости, скорее от неожиданности. Едва придя в себя, он, разумеется, вернулся в прежнее положение и попытался переварить услышанное.

— Подожди… Ты не шутишь?

— Малыш, мне заплатят вдвое больше. Совершенно легально, — альфа повторил это уже более спокойным голосом, заземляя его. — Я понимаю твои эмоции, но это отличная возможность.

— Но нам хватает… — совсем жалким голосом произнёс омега, надув губы, из-за чего сердце Ли даже защемило от этой картины.

— Хватает, — кивнул альфа, обходя стойку и прижимая мужа к своей груди, крепко обнимая его в попытке вернуть опору, которой он всегда был рядом с любимым.

— Но мы можем дать больше.

— Когда отправление?

Шмыгнув носом, омега спросил это уже тише. Он не плакал, но был близок к этому. В прошлый раз Минхо уезжал на четыре с половиной месяца, и для Хвана это уже ощущалось как пытка, а тут целых семь — без возможности увидеться и даже просто услышать его голос.

— Через четыре дня, малыш, — слегка отстраняясь, чтобы стереть всё же не сдержавшуюся слезу со щеки любимого, ответил альфа. — Ответ нужно дать послезавтра, но если ты хочешь, я откажусь. Я найду другой способ заработать, возьму просто более сложную работу на менее короткий срок.

— Нет, — омега тихо всхлипнул и поднял на мужа заплаканный взгляд. — Можно я подумаю до вечера?..

— Конечно можно, любимый, — Минхо мягко улыбнулся, целуя мужа в лоб. — Это ведь не только моё решение.

После этих слов Ли снова прижался теснее, поглаживая слегка трясущегося омегу и совсем не переживая, если вечером тот даст отрицательный ответ, пока Хёнджин думал лишь о том, сможет ли он пережить без него целых семь месяцев.

Октябрь 1968 года. Тхонъён. Вечер того же дня.

Октябрьская погода начала радовать меньше той, что стояла в сентябре.

Ещё месяц назад Хёнджин мог выйти вечером в одной футболке, сейчас же даже в кофте промерзал, из-за чего вместо помощи кутался в тёплую безразмерную кофту, наблюдая за тем, как Минхо помешивает что-то на плите.

По вечерам с моря уже дул прохладный ветер, потому Сону вместо игр на улице сидел в своей комнате. Из детской слышались писклявый голос, звонкое жужжание и глухие удары игрушек друг о друга, пока вокруг ребёнка была разбросана его небольшая коллекция деревянных зверей.

Ли выглядел совершенно спокойным, будто ни о чём не думал, напевая что-то себе под нос. Хёнджин же думал об одном и том же весь день.

— Минхо-я, — отвлекая мужа от своего занятия, Хван поднимает голову на альфу и тяжело вздыхает. — Я подумал над твоими словами…

Голос у омеги был поникшим. Минхо знал ответ ещё до того, как Хван успел осознать его сам, однако отнёсся к состоянию любимого с уважением. Потому тут же взялся за полотенце, протёр руки и сел напротив, убавив огонь под ттокпокки.

— Я думаю, это хорошая возможность, — грустным голосом произносит омега, поджимая губы. — Но семь месяцев…

— Это долго, — соглашается Ли, кивая. После этого он двинулся ближе и взял ладони мужа в свои. — Меня не будет больше полугода, и я понимаю твои метания, милый. Это будет очень тяжело как для вас, так и для меня. И я хочу тебе напомнить, что если ты против, я не буду тебя переубеждать.

— Нет, я… я уверен, оно того стоит… Я хочу, чтобы у Сону было всё, о чём только может мечтать ребёнок.

Грустно вздыхая, омега не выдерживает и слегка отстраняется, чтобы встать с места и перейти на колени мужа. Минхо тут же прижимает его к себе, укладывая ладонь на тонкую талию.

— Если ты готов работать семь месяцев подряд, я не хочу быть не готовым тебя подождать. Я дождусь в любом случае. Всегда.

— Спасибо, любимый, — Минхо тут же улыбается, оставляя на губах мужа мягкий поцелуй, который тот углубляет, вкладывая в него всё своё отчаяние.

Мягкие губы сминают его, и Ли судорожно вдыхает любимый феромон, желая раствориться в этом моменте, лишь бы снова не лишиться его на долгое время.

— Ты только не забывай писать, — отстраняясь, шепчет омега, тихо вздыхая. — Как можно чаще.

— Обещаю писать при первой же возможности, — улыбается Минхо, ещё раз целуя мужа уже мягче, показывая, что он ещё здесь. — А пока накроем на стол.

Пока молодая пара расставляла тарелки и палочки, со второго этажа послышался приближающийся топот детских ножек. Сону влетел с лестницы и едва не врезался в стол, успев затормозить.

Волосы растрепаны, домашние шорты задрались, оголяя ноги до самых коленей, а футболка уже была измазана красками. В руке покоилась любимая игрушка, пока мальчик хмурился и начинал наполнять своим присутствием всё пространство.

— Кому писать? — мальчик тут же хмурится, скрещивая руки на груди. — Папа, ты уезжаешь?

— Не сегодня, капитан, — спокойно отвечает Ли, доверяя мужу закончить накрывать на стол и подхватывая сына на руки. — Но да, мне скоро придётся уехать. Я же обещал тебе фотографию дельфиненка.

— Нет! — мальчик тут же хмурится, начиная капризничать и мёртвой хваткой цепляется за шею родителя. — Никуда тебя не отпущу!

Ребёнок, до этого беззаботно игравший в своей комнате, тут же прилип к родителю, не желая снова с ним расставаться.

— Сынок, папе нужно работать, — мягким голосом, пытаясь утешить сына, говорит уже Хёнджин. — Ты же хочешь получить фото дельфиненка?

— Хочу, — с надутыми губами говорит маленький альфа, шмыгая носом. — А когда ты вернёшься?

Минхо тут же тяжело вздыхает, понимая, что после его ответа истерики не миновать. Аккуратно сняв со стены настенный календарь по месяцам, альфа садиться на стул и сажает сына себе на колени.

— Давай считать… — обречённым голосом говорит альфа, начиная листать календарь с картинками.

Сону, наученный дедушкой считать до десяти, хмурился с каждой страничкой и остановился на четырёх.

— Всё, — захныкал мальчик.

Обычно Ли действительно уезжал на четыре, в редких случаях на пять месяцев. Было неожиданно, что трёхлетка это запомнил, но, скрепя сердце, Ли листал дальше.

— Пять… — После пяти мальчик запнулся, забыв числа, но Минхо продолжил, листая дальше.

— Шесть… семь…

Пока альфа помогал сыну вспомнить, Хёнджин замечал каждое изменение в мимике сына. С каждой новой страницей он становился всё более расстроенным, а большие глазки наполнялись крупными слезами.

— Семь. Когда ты перевернёшь последний листочек, я вернусь.

— Нет! — Мальчик отрицательно покачал головой, грубо отбрасывая календарь.

В любой другой ситуации Минхо бы строго сказал ему убрать за собой и поднять вещь, но сейчас понимал, что ребёнку нужна не строгость, а его тепло. Потому, когда тоненькие ручки обхватили его шею, мужчина прижал сына теснее.

— Солнышко, я вернусь как раз к твоему дню рождения. Я приеду, и мы вместе его отметим. Ты будешь совсем взрослым, да?

— Не хочу взрослым, хочу с тобой!

После этого всё же наступил момент, которого Минхо боялся больше всего. Ребёнок не просто капризничал и кричал — он начал плакать. Отчаянно, надрывно и требовательно.

Такие дни уже бывали.

Когда между рейсами проходило слишком мало времени, Сону не хотел отпускать отца. Но обычно это было терпимо, а в этот раз всё затянется намного дольше.

Ужин этим вечером даже не успел начаться. Сону отказывался от еды и не желал отпускать отца. Даже когда Хёнджин попытался взять его на руки, ребёнок спрятался в изгибе шеи Ли и заплакал пуще прежнего, будто стоило ему отпустить родителя, как тот тут же уедет.

Полтора часа попыток накормить ребёнка хоть чем-то не увенчались успехом, потому, всучив ему в руку хотя бы печенье, родители отправились его укладывать.

Спать Сону тоже не собирался, лёжа между родителями и так и не отпуская Ли, всё время держась за его футболку и реагируя на каждое движение отца, даже если тот просто слишком глубоко вдыхал.

Из приоткрытого окна дул прохладный ветер, приносящий с собой запах моря и осеннюю прохладу. Маленький Сону, держась одной ручкой за отца, кутался в тёплое одеяло и смотрел на него так, словно пытался запомнить каждую черту его лица. Сейчас Минхо был для него всем — единственным ориентиром, за который можно было держаться, пока весь привычный мир вдруг стал казаться слишком большим и страшным.

Когда Минхо поднялся, чтобы закрыть окно, Сону тут же вскочил следом.

— Папа, папа… — Малыш отчаянно звал родителя, что снова начал плакать, только успокоенный его вниманием.

— Тише-тише, маленький, я тут, — взяв ребёнка с собой, мужчина подошёл к окну и, плотно закрыв его, выглянул наружу, кивая сыну. — Смотри, маяк зажёгся.

— Красиво… — прошептал мальчик, выглядывая из-за его плеча.

— Красиво, — повторил мужчина, укладывая ребёнка обратно в постель и ложась рядом.

Сону тут же обернулся, убеждаясь, что второй родитель тоже рядом. Хёнджин принялся мягко поглаживать ребёнка по волосам.

— Хочешь послушать сказку? — тихо поинтересовался Хван, пытаясь заземлить сына чем-то привычным, повседневным. — Или историю про акулу?

Ребёнок на всё окончательно качал головой. Он больше не плакал, но щёчки и носик ещё были красными от недавних слёз. Минхо бережно стирал влажные дорожки и предложил то, что делал крайне редко: 

— Колыбельную?

Своим вопросом он вызвал удивление даже у Хёнджина, тут же вскинувшего брови.

— Хочу, — жалобно кивнул мальчик, начиная понемногу расслабляться.

Минхо не любил петь и делал это крайне редко. Обычно колыбельные доставались Хёнджину — у него голос был мягче, да и Сону привык засыпать именно под него.

Но сегодня он почему-то решил, что сыну нужно услышать именно его.

Укрыв ребёнка плотнее, альфа лёг рядом, осторожно поглаживая его по волосам, и тихо начал напевать песню, которую когда-то пели ему самому родители.

— В океане средь могучих волн… — тихо начал альфа, наполняя пространство своим голосом и успокаивающим феромоном. — Где дельфины нежатся с пелёнок… как-то раз попал в рыбацкий борт… в рыбацкий борт… маленький глазастый дельфиненок.¹

Песня была не самой позитивной. Пока Минхо продолжал успокаивающе гладить сына по волосам и напевать мелодию, трёхлетний мальчик вряд ли понимал всю трагичность истории, в то время как Хёнджин не изменял традициям и плакал под эту песню как в первый раз. Ли двинулся к своей семье теснее, обнимая уже их двоих.

— А потом изрезанный винтом, оставляя след кроваво-алый… и всё ближе приближалось дно, приближалось дно, а дельфин кричал: «А где же мама…»

Под успокаивающий голос отца Сону начал погружаться в сон, окружённый теплом и любовью родителей, смешанными в их общем успокаивающем феромоне и мягком голосе отца.

Дослушав песню, ребёнок окончательно успокоился, не до конца понимая, почему его папочка плачет. Растроганный состоянием родителя, малыш отвлёкся от своих переживаний и обнял Хёнджина, надувая губки уже не от обиды, а от сочувствия.

Родители не поднимали тему скорого отъезда Ли, чтобы не довести ребёнка снова, и напрягались, когда он сам начинал об этом говорить.

— Папа… а когда ты уплывёшь, ты будешь видеть наш маяк? — наивно спросил Сону, шмыгая носиком.

Минхо не хотел портить атмосферу и только стабилизировавшееся состояние сына, потому немного приврал.

— Да, — сдержанно сообщил альфа. — Когда будешь по мне скучать, смотри на маяк. Я тоже буду на него смотреть. Так мы будем наблюдать вместе.

— А если ты заблудишься в море? Оно же такое боольшооое… — Сону протянул свои тоненькие ручки, жестом обхватывая воздух.

— Хм… — после этих слов Ли искренне задумался. — Тогда у меня есть идея. Подожди меня тут, ладно?

Отстраняясь от ребёнка, Минхо поднялся с постели, ступая по холодному полу.

Сону тут же захныкал, но его обхватил Хёнджин, мягко прижимая к себе, отчего малыш всё же согласно кивнул.

Минхо отошёл на пару минут. Зашёл в их с мужем спальню и подошёл к комоду, достав оттуда небольшой фонарик, который использовал для починки судна в темноте. На судне было всё необходимое, потому он не нуждался именно в этом фонаре, просто считая его удобным, но в этот раз он решил, что у фонарика появилось другое предназначение.

— Вот, — протягивая фонарик ребёнку, альфа улёгся обратно и пояснил: — Если вдруг я заблужусь, ты обязательно это почувствуешь и будешь светить мне дорогу, договорились? Прямо в окошко. Если до меня не достанет свет маяка, я обязательно увижу твой фонарик.

Немного подумав и переваривая предложение родителя, Сону, разумеется, поверил и согласился, расслабившись окончательно.

— Договорились.

Пока в одной руке у мальчика лежала новая вещь, второй он протёр свои сонные глазки, и усталость взяла верх. Замученный и заплаканный Сону всё же уснул, расслабившись после пения отца и нового подарка.

Родители тихо поднялись с постели, выключая тёплый ночник и закрывая за собой дверь детской. Единственным источником света служил лунный свет, который они оставили, не занавешивая окно, чтобы, если ночью ребёнок проснётся, он не испугался полной темноты.

Оставив сына в своей комнате, Минхо был уверен, что этот изматывающий вечер наконец окончен, но уже в спальне он заметил, что, переодеваясь, Хёнджин выглядит нервным.

— Дорогой, ты чего? — наконец вытянувшись в постели, Ли облегчённо вздыхает. — Всё в порядке?

Ответа на вопрос не последовало, и Минхо, поняв, что сегодня покоя ему точно не видать, приподнялся, чтобы поймать мужа за талию и усадить на место. В стрессе омега вечно метался по комнате.

— Ну? Что не так? — спокойно повторил свой вопрос мужчина.

— Не хочу, чтобы ты уезжал, — признаётся Хёнджин, от досады закусывая нижнюю губу.

После тяжёлого вздоха Ли потянулся к нему, чтобы поцеловать. Так он избавлял мужа от привычки кусать губы.

— Хочешь, чтобы я отказался, или просто об этом поговорить?

Пожав плечами, Хёнджин устроился рядом, положив голову ему на плечо.

— А вдруг что-нибудь произойдёт?

— Детка, что-то произойти может и за четыре месяца.

— Да, но теперь вероятность ещё выше. У меня плохое предчувствие.

— Хёнджин-и, — крепче сцепив их пальцы, Ли долго смотрит на нежные черты лица, делая тон голоса ещё мягче. — Я обещаю тебе, что вернусь к вам в целости и сохранности. А твоё предчувствие тебя обманывает. Разве можно говорить моряку перед плаванием, что ты ждёшь от него беды?

— Я просто за тебя переживаю.

— Не надо. — Ли мягко, но настойчиво меняет их положение, бережно укладывая омегу на спину, а сам нависает сверху, оставляя на бледной шее дорожку мягких поцелуев. — Когда я с чем-то не справлялся?

Хёнджин ничего не отвечает, только зарывается свободной ладонью в волосы Ли и пристраивается удобнее. Крепкие руки альфы тут же опустились на талию, пока мужчина продолжал оставлять на шее и ключицах дорожку поцелуев.

— Ты же точно будешь писать? — прерывая процесс, вновь начинает тревожиться омега.

Минхо на это вместо раздражения лишь беззлобно усмехается. После этого он отстраняется и стягивает с себя футболку, откидывая её куда-то в сторону, а после опирается на локоть рядом с хрупким плечом любимого.

Хёнджин смотрит на всё это с неутихающей тревогой, пока перед его лицом не свисает кулон на шее мужа.

— Смотри, — наклоняясь ниже, мужчина открывает медальон и демонстрирует фото внутри.

На снимке изображены два человека. Хёнджин с сильно отросшими волосами улыбается прямо в камеру, демонстрируя свою белую улыбку, пока под мышками крепко держит комочек, показывая его камере. В руках омеги маленький, ещё совсем крошечный Сону. По воспоминаниям омеги, сыну там около девяти месяцев. 

— Я не снимал его с того дня, когда мы сделали это фото, — спокойно произносит мужчина. — Ты сомневаешься, не забуду ли я написать. Поверь мне, маленький, я могу забыть обо всём на свете, но никогда не о вас. Ты и наш сын — самое дорогое, что есть в моей жизни. И что бы ни случилось, каждый свой рейс я смотрю на ваше фото по сотни раз в день. И именно это придаёт мне сил. Так что точно, Хёнджин-и. Я точно буду вам писать.

Эти слова подействовали на омегу словно тихий ветер после долгого шторма: тревога постепенно отступила, оставляя после себя только глубокое чувство любви и тепло от того, что сейчас они всё ещё вместе.

Хван вместо ответа потянулся к Ли для поцелуя, который альфа тут же углубил. Пока ладони мужчины опускались всё ниже, он думал только о том, как не хочет расставаться и как вечно бы ласкал любимое тело, пообещав себе, что после семимесячного рейса точно возьмёт отдых минимум на полгода.

¹ - «Дельфиненок» песня Казана Казиева.