II. Ткать

 Сегодня в лаборатории было тихо. Напрасно прождав своего неизменного гостя целый день, с наступлением вечера старый асур сворачивается на кушетке, закрывает глаза и проваливается в небытие. 

 Ему снится праздник. 

 ...Тем днём, когда йольское светило спустя долгую зиму наконец воссияло во всю силу, асурьему молодняку надлежало повзрослеть. В этом деле традиции у меру не слишком отличались от обычаев оседлых сородичей: как водится во всяком племени, пережившие свою двадцать вторую зиму птенцы – смахфа, как их кликали на местном наречии – встречали первый тёплый день особыми ритуалами. Молодняк выводили с утра пораньше из меховых шатров, кормили особенным сладковатым зельем, пели с ними песни, а в полдень сам Вождь пускал отрокам кровь. Всякий знал: хоть обряд и выглядит страшно, зла в нём нет – с кровью лишь покидает тело детская сущность, застоявшаяся, совсем непригодная для настоящего овладения благословением Праматери Шипе, что дано каждому асуру с рождения. С биением сердца разольётся в венах наново обретённая жизнь, подстёгнутая зельем, пробьют кожу родившиеся из чистой силы крылья – однако стыд семье того птенца, от которого отвернётся Праматерь, и чья новая кровь не понесёт в себе ни крохи родной мощи… 

 Юный Кирта, белопёрый асурёныш двадцати двух зим, на вид вовсе не боялся грядущего дня. С чего б ему! Первенец Вождя, с малых годов управлявшийся с текущей в венах силой едва ли не ловчее тогдашних молодых воинов, Трехликой Праматерью был не иначе как перецелован по всем чёрно-белым перьям пушистых острых ушей. Зазнаться от того детёнышу не давал разве что обух материнского боевого топора, нет-нет, да и "ласкавший" аккуратным стуком крепкую белобрысую макушку – верное средство от чрезмерного самомнения, как считал всякий асур постарше. 

 Сказать, правда, что нутро птенца тревога совсем не грызла – бессовестно соврать. 

  Тем днём Кирта едва проснулся. В ночь перед празднеством ему вырезали узор крыльев на плечах – как и положено, тонкой иглой с синеватым ядом на краешке высекли длинные перья на коже. После такого уснуть было тяжело... Зудели раны: особый яд жёг кожу безжалостно, чтоб остались шрамы на месте прорисованных контуров. Не то чтобы Кирта не знал, для чего это делается, но спать от того легче не было: проворочавшийся полночи от боли смахфа наутро едва встал, с хрипловатым урчанием скатившись кубарем с низкой пушистой постели. 

 Заплетая в косу ленту с позвякивающими на ней бусинами, юный асур недовольно хмурился: когти предательски подрагивали, отчего голубая резная бусинка всё норовила соскочить с края ленты. К грызущей плечи боли примешивалась какая-то противная тяжесть в теле – такое же гнетущее предчувствие не отпускало птенца зиму назад, перед первой его охотой. Тогда, помнится, загнанный старшими воинами косматый вепрь пал, опутанный синеватыми нитями заклятья, однако на боку Кирты с тех пор красовался рваный шрам – зверь, стреноженный его магией, с отчаянным визгом завалился на юнца и полоснул по коже кривым длинным клыком. 

 Смахфа поморщился от кольнувшей воспоминанием боли над ребром. Стоило оставить идолу Праматери в углу шатра подношение – поди, не случится тогда сегодня никакой беды…

 Казалось, снаружи сам воздух искрился. Звенел на все лады, отдавался воскликами песен по всему телу, гудел напряжёнными нитями заклятий, натянутыми там-сям меж шатрами –  вот вкруг поселения была пущена плотная охранная вязь, за белой рябью которой чужаку стоянку меру едва можно было разобрать в снежном поле; вот зазывала асуров к очерченному посреди шатров кругу тонёхонькая зеленоватая нить сообщения, отдававшаяся призывом в венах каждого чувствительного к силе Праматери. Светило поднялось высоко; к этому времени у круга, где будет вершиться обряд, собралось уже всё племя. Среди других смахфа, переминавшихся стайкой на похрустывавшем снегу чуть поодаль, стоял и Кирта, упрятавший всю тревогу за строгое лицо – отпрыскам Вождя перед его будущими воинами волноваться не пристало. 

 Солнце слепило беспощадно. 

 Наклонившись к земле, Кирта зачерпнул пригоршню снега и, зажмурившись, обтёр прохладой лицо: нутро отчего-то так и не унялось. Казалось, прошла вечность с момента, как птенцы по очереди испили из испещренной рунами чаши, что принесла худощавая высокая шаманка под вой заговоров, однако светило над головами будто вовсе не сдвинулось. Радовало и страшило разом то, что вождёва сына первым позовут под кинжал – ждать поменьше других, конечно, было приятно, но пойди что-то не так на глазах у всего рода, у всех последующих – да не дай Праматушка… 

 Морозный воздух вдруг сотряс гулкий стон витого рога. Утихли голоса, миг назад сливавшиеся в трансе хора – казалось, даже витые заклятья в воздухе чуть угасли, будто сама Трёхликая умолкла, желая прислушаться. 

 Пора. 

 Кирта шагнул в очерченный на снегу священный круг, не глядя на кинжал цвета выбеленной кости в ладони отца. Протянутая ладонь смахфа едва дрогнула, ощутив, как скользнуло по коже предплечья хищное лезвие –

 и из раны вперемешку с кровью хлынула густая алая сущность, унося из пошатнувшегося тела благословение Праматери. В глазах темнело: мир вокруг поплыл, несмотря на все попытки Кирты держаться статно; во рту будто мигом пересохло, когда, терпя жгучую боль, асур закусил щёку, упрямо сверля взглядом утекающую из вены силу.

 Кровь потихоньку густела, закупоривая рану. Цепляясь за чуть рваные её края, остановила свой бег и алая суть; где-то под отчаянно колотящимся сердцем зарождалась новая на замену, неуверенно растекаясь по опустевшим тонким жилам. 

 Когда Вождь вычерчивает краем кинжала руну на потемневшей коже сына и вдавливает в рану собственное заклятье, Кирта не слышит его слов – только глухой, раздавшийся где-то в груди, там, где заходилось в отчаянном стуке сердце, 

 удар. 

 Алые нити благословения под кожей вздрагивают; подстёгнутые заклятьем извне, они отчаянно, будто разумные, рвутся сквозь плоть прочь от него, пробивают вены, новыми ветвями тонких жил сжимаясь вкруг мышц предплечья. 

Удар. 

Алые нити текут выше, дальше по телу: вот они сплетаются в сложную вязь по рёбрам, вот протекают новыми реками к плечам –

и яд, намедни вбитый тонкой иглой в кожу, позволяет разорвать узор крыл ровно по линиям, когда нити благословения прорываются сплетением визжащей материи наружу. 

Удар.

В темноте зажмуренных глаз Кирта видит лишь бесконечное пульсирующее алое полотно. Нить ложится на нерв, нерв оплетает вены, вены пронизывают мясо, мясо облекает тканью тысячи нитей кость, кость – тонкая, полая, хрупкая – сама будто ткань, пробивает плечи и спину под сиплый хрип сорванного от вопля боли горла. 

Удар.

Не стыдно кричать, когда рождаешься заново. 

За спиной сама Праматерь ткёт сыну крылья, и её ласковый зов отдаётся собственным криком в гудящей голове. Переплетение несущих силу сосудов, наново перепряденных кружевом поверх плоти, раскрывается узором белых перьев поверх лопаток и плеч – ядовитый рисунок сослужил свою службу, направив силу и скрывшись под ней. 

Удар. 

За спиной разворачивается белое полотно массивных крыльев, слабых пока; под тонкой кожицей пульсирует алое благословение, только что соткавшее живую материю. 

 Когда Кирта разлепляет глаза, что-то тёплое стекает по правой щеке. Раскрыть веки не получается – багровые нити заслонили мир, вросли в кожу недвижимым полотном, кровавой пеленой разъев глазное яблоко. Вождь же глядит на сына гордо: Праматерь не отвернулась, лишь забрала часть тела в обмен на обещание силы и славы. 

 Возложив на оперившиеся плечи сына ладони, под звон голосов племени Вождь провозгласил новое имя:

Кнес, будущий князь племени меру.

 Старый зверь вздыхает, ворочаясь на скрипящей постели. Сон тревожит старую рану воспоминаниями, и Кирта щурится в темноту: в ней под дымкой сна вновь видится застелившая взгляд тогда, много лет назад, бескрайняя многоцветная вязь полотна – сама плоть Трёхликой Праматери Шипе. За то краткое видение, явившееся в боли, праматеринское благословение и отъяло четверть асурьего зрения – достойная цена за возможность узреть божий лик.

Должно быть, не зря птенец тогда оставил ей подношение.