ИГРУШКА

Потолок плачет или потеет. Ломоть бетона – на комариных ножках колонн, изъеденных влагой времени, дыханием света, ветром темноты, застыл в полупадении, в полураспаде, будто в танце, за мгновение до поля зрения, за па до смерти. Уцелевшие материки стен с растрёпанными волосками арматуры макушками упираются в этот рукотворный островок – мёртвый лоскут, до трещин изъезженный взглядами живших здесь, удерживаемый на весу неизвестным фокусом, метафизическим мускулом, на волосках арматуры, на причинно-следственных нитях, на жуликоватом молчании. Сюда приходят все оттенки существ, рассаживаясь по периметру внутри здания, будто забыв инстинкт, договорившись о паузе, об охлаждении крови: когти и клыки спрятаны в своё мясо; птицы тут пролетают медленно и ровно без признака песни. Звери сидят и смотрят в центр. Лучами внимания звери вяжут фигуру – мысль леса – узел случая – наблюдателя – клякса ворочается, растёками иногда напоминая то ветки, то реки, левитирующие над долиной, будто вспорхнувшие с контурной карты, но не способные приземлиться из-за сходства со строительным материалом сна, с перепончатокрылой слюдой, с нитями сказки, вплетёнными в дремоту ребёнка, с разрезом кошачьего глаза змеи нечета фаз циферблата луны; то конечностями расползается кипящий бесформенностью слепок – рожками короны – венца на темени эволюции – ложноножками амёбы – щупальцами желейных минут медузы бессонницы на краю ночи; то запятыми надорванных предложений, царапающих чувствительную кожу превысившего себя ожидания. Но не хватает чего-то, чтобы формотечение замедлилось и застыло в каком-то образе, нужном для полноты, замыкании цепи глаз животных, уткнувшихся в одну точку, сквозь которые строится электрический сок, молодой и дикий, ускользающий от задачи, сметающий контур едва наметившегося силуэта, чьё назначение неизвестно. Или эта нехватка и есть цель – постоянный бег форм – перерастающая вирусом приставка "недо" – к окаменелой "сказанности", "смотренности", "статочности" и остальным видам стагнации, выдаваемой за совершенство, полноту, симметрию, гармонию, комфорт; живое ветвится, не соглашается, ищет, берется, найдя, не успокаивается, бьется в стену, точит камень, расшатывает, ломает язык, но бережно, чтобы собрать из обломков новое сильное bodything или body-thing – композицию из одушевлённого и нет, дополняющих друг друга, как ландшафтный дизайн подчёркивает многообразие природы, окультуривает её силу, погружая в мягкие, динамичные рамки, как косметика преображает лицо или редактура – текст.

Медленнее, туда-сюда, будто катаешь на качелях Мальчика-с-пальчика или Алису, глотнувшую из пузырька или наевшуюся грибов после диалога с Гусеницей (в оригинале "he", то есть с гофрированной трубой гуся из Ниццы? Гусенцем? Мистером Гусеницей? Гусницей? – как "десницей"? – "он-она" – рука-гармошка – рука-автобус "Икарус", перевозящий из языка в язык, – бесшовно – как из мужского рода в женский – из чуда в чудо – трансформируется тело, не достигая кульминации, окончательной формы, как очередное слово промахивается в стремлении стать отражением другого при переводе, но коснувшись его, расширяется, подталкивая родной язык к росту, или как недосмотренный свой собственный полет во сне становится летящим взглядом после пробуждения вскользь и сквозь предметы, не давая им шанса притянуть или привязать к себе), ставшую меньше своего ногтя на мизинце, осторожнее, будто гладишь любимую кожу или отдаляешь до невозможности "прощай" перед долгой разлукой с той, у кого вторая половина карты "Дама Червей", осколок скульптуры, чья завершённость в памяти, хранящая от стирания место, податливое присвоению, когда сплетаются руки и радушие погоды рывком воспаляется в жар, что красным разливом спешит по системе сообщающихся сосудов суммарного тела , – вот так незаметно двигай раму окна, чтобы луч света изгибался, ломался, вязнул, смеялся, жарил искрами в полиморфе стаканного стекла.

– Свет не приручить, можно только менять его направление с помощью разных средств: стекла, зеркала, металла, неуравновешенного предмета, динамичного тела, колеблющейся плотности, чёрной дыры, серой зоны, белого тумана, лабиринта глаз, веса слов. Мы с тобой говорим о медленности, движении фотонов, о преградах, меняющих их поток, о нашей ограниченности в отношении его.

– В первую очередь барьеры в голове. Метаморфозы света в сложности изгибов этого стакана (демонстрирует стакан собеседнику) помогают мне обойти некоторые преграды. Заметь, что большинство из них - сочинительства своих же перепуганных рук. Ни корней, ни червей, ни травы, ни морей, ни боли, ни смеха, только потрескавшиеся тени и ржавые жала шершней мыслей поблизости. Поверхность искусана, но перегородки продолжают исправно мешать.

– Запрет порождает сопротивление. Помнишь: Ева, яблоко, преувеличенная сладость, модальные глаголы в шестом классе, mustn't, prohibition, въезд запрещен, а ты идёшь, делаешь, не назло, а из любопытства, зуда в языке, когда хочется материться поперёк восковой вежливости, деревянной чопорности, пластмассовой сдержанности, из-за судороги в пальцах, не находящих удовлетворения в касании – постоянная нехватка реальности, голод по цельности.

– Но она – одна из проявлений смерти. Успокоение, сытость, полнота – имена косности. Каждый шаг должен быть открыт в другой, каждая история обрываться загадкой, каждая тропинка – впадать в дорогу, каждый риск – не обязательно оправдан. Само долженствование должно быть советом, обязательно с расшатанной кристаллической решёткой, must must be should. Duty is advice.

– Следует, следить, следствие – в основе "след" – отсутствие с отпечатком бытия, я следую совету, слежу, к какому следствию это приведёт или уведёт от опасности простого решения, движение обходными путями к цели, что на расстоянии протянутой руки – уйти от ее достижения, как получение подаяния, вымаливания прощения.

– Некоторые полагают что от "следует" до "обязан" пролегает чувство вины, вызываемое несоответствием ожидания от факта самому факту, напоминающее гнилой зуб, который необходимо искоренить.

– Периодически сквозь толщу реальности проступает кусок потолка, на котором много следов: борозды и ожоги от глаз, птичьи лапки, укусы спичек, выщербы от зевков, вмятины от кашля, точки комариного базара, гексаграммы от подбрасывания монеты, с которой вот-вот взлетит орёл за назойливой решкой, раз за разом срывающей его полёт, дактилоскопический рассказ пантомима, силовые поля кукловода, извержение геометрии, куда срывается акробат с трапеции.

– Где простирается этот потолок? Необходимость там быть превращает мое "я" в наконечник стрелы.

– Между игрой и светом, поворотом ладони и распознаванием, интерпретацией и ускользанием. Смотри, в какие комбинации складываются блики, отбрасываемые стаканом.

– В расколотый остров? в брызги дня? в муравьиное облако? в зёрна тумана?

– Продолжение перерождается в предложение. Воск замедляется, густеет мёд, темнеет мел. Мозаика солнца пересобирается. Создание разрушением. Наш ум ищет выход, помещает в рамки фрагмент хаоса, уплотняет, чтобы сделать портал.

– Мы равнозначны солнечным пятнам? Моё тело неустойчиво в своих пределах с тех пор как.

– Сравнительных пор?

– Выводящих за черту опыта в смежные, синонимичные пространства, не дающих ответа, постоянно отсылающих к чему-то ещё, водя за нос.

– Такие блуждания – маршрут: рано или влево, поздно или в лес приведут солярные кролики. Их лапки ведомы чей-то памятью, в стебли их слуха вшит направляющий шёпот.

Кролики: мы – роса солнца, капли его озорства, дети, отпущенные на вечную прогулку, собирающиеся в лужи, пятна, рассеивающееся точками, крупинками, ворсинками, икринками, щетинками, пылинками по поверхностям зданий, предметов, по тротуарам, тетрадкам (между слов, нагревая пробелы, натекая внутрь букв (б, в, о, е и др.), образуя озерца, нашлифовывая их контуры, оголяя впитанный смысл), перьям, пишущим, летающим, облаков, по коже туфлей, курток, блокнотов, тел, туловищ, по автомобилям-ля-лям, далям, долям, стёклам, ламам, ломам, лимонам, эл-л-л-л-ам, мамам, по шерсти, по лицам и числам, часам, осам и эскимо(сам), проникая во все щёлочки – между неплотно закрытых окон, дверей, век, губ, в разошедшиеся швы в-конец-разболтавшейся кирпичной кладки, в колодцы фотоаппаратов, в хрусталики психеи, в ячейки солнечных батарей.

Некто: Есть ли какая-то сила, способная замедлить ваше броуновское, шкодливое движение, сгустить до такой концентрации, в относительно устойчивую форму, чтобы накопленный вес смог оборвать нити родства с солнцем, закатывающимся спать за горизонт, и часть вас осталась бы здесь без чувства вины?

Кролики: Да! Это – во-все-четыре-стороны-открытый ум, постоянно расширяющееся, подобно вселенной, восприятие, внимание, прорастающее в настоящий момент, награждающий его мириадами самоцветов мира, изображения на фотографиях, места в книгах – дремлющие камины - наполняющие тело теплом, как только взгляд касается нужного слова и вспыхивает искра, пробуждающая не обжигающий, уютный, «ламповый» огонь; это – снег, разжижающий маслянистую темноту зимней ночи, бабушкина сказка перед сном, дыхание растений, согревающие воспоминания, интонация и тембр родного голоса, мелодия любимой песни…

Никто: Сегодня утром пожарил глазунью и подумал о солнце. Если бы у нас было две звезды, то планету разорвало бы или образовалось две маленьких.

Некто: Материя изначально бы перераспределилась иначе. Возможно, гравитации двух солнц так и не договорились бы, отнимая друг у друга куски космического вещества, вновь и вновь бросая игральный кубик.

Кролики: Нас было бы в два раз больше, как минимум. При условии относительной одинаковости солнц. А если… – одно из золотистых пятен задумалось – если, ясли, числа, мюсли, ли, ли, ли – иии-л, меня расплющивает, вытягивает, - покачивание сквозняком от окна? поворот планеты? натяжение кукловодом нити?

Никто, Некто: Время уже…

Голоса легли друг на друга, заплетаясь в верёвку.

Кролики: Мы могли бы по этой звуковой косичке выбраться за черту. Говорят, там вечная ночь, на нас полетят мотыльки – серые сгустки – результат размножения залежавшейся пыли. Готовы ли мы к этому? Пока путеводная нить не развеялась, нужно решать. Мы бледнеем, падаем в обморок, тени… тени накатывают,… снова, прибой сумрака…

На солнце наползала огромная туча.

Некто: К дождю? Закрыть окно?

Никто: Пусть лозы прохлады оплетают комнату.

Некто:  Говорливых желтков как не бывало. В них что-то было.

Никто: В них было солнце, и они не смогли избавиться от него. Клеймо отца нелегко вытравить. Тени сгущаются. По телу струятся лозы. Мы говорим о невозможности быстрых изменений, но тучи доказывают обратное. Лозы наматываются вокруг запястий, как змеи. Накатывает свинцовая усталость. Мышцы как поролоновые или жабо. Оберни меня вокруг шеи, нанеси толстым слоем на лицо мел и постоянно плачь, и тени сами лягут вокруг глаз.

Некто: Небо – Пьеро – сейчас расплачется. У тебя нет зонта? Мысли материализуются. Если я услышу шум падающей воды с неба, с крана, со скалы, то я промокну до нитки. Я ведь вязанный. Мои папа и мама – две спицы. Долгими вечерами петля за петлёй я рос, согретый улыбкой одной домохозяйки и её усердными руками. Её дальнейшая судьба мне неизвестна, так как был подарен маленькой девочке, хорошо тебе известной.

Никто: Та, что постоянно была под грибами? Помнишь, как её руки и ноги вытягивались за горизонт?

Некто: Да, словно бобовые стебли. Но я не её имел в виду. А ту, от которой бледнеют и вытягиваются в нить тени, когда она проходит мимо. Из таких нитей связан я. Виток, виток, виток… - утолщается ствол моей жизни. В моём теле шевелятся отголоски всех форм мира, ощутивших присутствие девочки, прикосновение её пальцев, одурманивание дыханием.

Никто: То есть в каком-то смысле она подарила тебя самой себе?

Некто: Так точно, кэп! Только об этом не подозревая.

Никто: А кто же та пчела, что собирала нектар теней по пути её прогулок? Эта маленькая разбойница оставляла после себя руины, перемолотую реальность с распавшимися связями.

Некто: Не драматизируй. Я бы сказал, что она пересобирает мир, утончает его, разделяет на пряди материю, заплетая иначе, тем самым подрывая чрезмерную самоуверенность, жертвуя частью теней – фрагментарно – на огромном лоскутном одеяле невооружённым глазом не рассмотреть.

Никто: Но вопрос по-прежнему голоден.

Некто: Однако, у вашего любопытства булимия.

Никто: И в этом мы сходны с девочкой.

Некто: Чем же?

Никто: Искривлением и поглощением всего вокруг. Получается, мы с ней частички чёрной дыры. Моя еда – информация, и я её искажаю при пересказе себе же. Я – испорченный телефон – сам для себя.

Некто: По моим шерстяным виткам от возмущения бегает статическое электричество. Ты своими рассуждениями делаешь из ребёнка ненасытного монстра.

Никто: Это лишь гипотеза, основанная на твоём описании. Я всё сопоставляю. В данном случае не отвертеться от подобий. Я – крупица ничто, мой исток – ночь. Вокруг девочки – колоссальное гравитационное поле. Может быть, под его влиянием я обрёл речь. Ты видел когда-нибудь эту девочку?

Некто: Каждый день её глаза намагничивали в степень солнца моё нитевидное тельце, которое она погружала в контексты своих игр, молочный свет утра перетекал в сосуд дня, настаивался, сгущался до лимонада, а к вечеру становился тягучим, как самый тёмный эль. Крошечная мебель, чайный сервиз, пластилиновые человечки, разговоры понарошку, шумовая окрошка – канонада смеха, звон пластмассовой посуды, чирик-хихиканья собирающихся с той стороны окна птиц, словно на реалити-шоу, и я, вклеенный внутрь этого коллажа. Перелистывая дни, как страницы комикса, девочка погружалась в глубокий транс и в какой-то момент аннигилировала. Я отправился странствовать. Расплёлся и нитью лёг на диван. Прошли миллиарды мгновений, прежде чем чьи-то тёплые, шершавые пальцы подняли меня и обмотали вокруг пупка воздушного шарика, и отпустили в небо. Гигантскими глотками я пил высоту и свободу, от кончика до кончика, пьянея, головокружась так, что смог сам себя сплести в того, которого ты сейчас видишь перед собой. Я упивался красным цветом шара, доходя до религиозного экстаза. И в какой-то момент его терпение лопнуло, и мой бог красной тряпочкой полетел вниз, и я вместе с ним. Мы упали на дерево, привлекая внимание сороки. Не теряя времени, она тут же вплела нас в архитектонику своего гнезда. Птенцы плотоядно раскрывали клювы в мою сторону, я напоминал им червяка. Дождавшись ночи, отчётливо помня вальсирующее головокружение от полёта, змеедвиженями я выполз из сорочьих стен, отдалился на безопасное расстояние, одним концом упёрся в землю, а вторым вращался вокруг оси, пока не достиг бывшей и настоящей формы самоплетением.

Никто: Сюжетец, будто к нему приложила рука Агата Кристи. Каждое твоё слово добавляло удар к моему пульсу. Думал, случится приступ. Но хвала богам, я ещё крепок. Мой торс выдержал пресс твоих виражей. Ух! Русские горки!

Некто: И врагу не пожелаешь. Телесные трансформации меня порядком измотали. Будто завертелось колесо сансары. На фоне аннигиляции девочки, у меня развилась паранойя – за мной следят. Мои следы, отпечатки превращаются в объективы видеокамер, буравящих тысячью глаз.

Никто: Не пробовал стать бесследным?

Некто: Хорошее решение, но я тяжелее воздуха.

Никто: Но и быть легче – не выход. Равновесие – ключ: параллельное сосуществование змеящихся действий, как в Present Continuous. Но с одеколоном поаккуратнее. Навязчивый запах утяжеляет носителя. Цепляется за внимание. Как часы, забивающие в тебя гвозди. Если аромат тонкий, словно шёлковый лоскут, парящий над долиной…

Некто: Почему над долиной? Это – штамп. Над мясным прилавком или кладбищем автомобилей – выразительнее. Вместо шёлка – целлофановый пакет или кусок туалетной бумаги, хотя лучше змеиной кожей, пчелиным крылышком…

Никто: я – традиционалист. Несколько раз пытался вытравить из себя поэтичность, но пока безуспешно. От всех этих надрывных закатов, белых плеч перекатов, лёгких, тёплых ветерков, нежно, как пальцы любимой, втекающих в волосы, аранжировки соловьев и жавороней-ков-ков-ковть и прочих летающих шарманок, рыдающих ив, блюющих золотом нив, ахивздошности, берёзовой каши в матрёшечной чаше, фиговой книги и прочих элементов лубка, у меня сжимается пружина внутри, как в продавленном диване, будто на меня всем своим огромным задом садится национальная культура.

Некто: У моей бабушки в летней кухне стоял старый диван. У него ещё обивка была чёрная. Из кожзама, вся в трещинах и проплешинах.

Никто: А у меня дед по линии отца был лысым и работал в шахте, в лаве.

Некто: Я бы хотел бесконечно падать в кроличью нору, чтобы вокруг меня пролетали пузырьки, пирожки, грибы, книги, ключи, книги…

– словно шёлковый лоскут, парящий над долиной

– лист над речкой

–  пар из канализационного люка над тротуаром

– потолок плачет или потеет, ломоть бетона, гусеница, детектив, ива, точнее точнее: иволга, ява, янус, иена, йоно, йоко, оно, лапка голубя, прыг-скок, за горизонтом: лес, существа образовали круг и смотрят пристально в центр; вдруг лучи от каждого к центру, и колесо закрутилось, подпрыгнуло и покатилось…

Что было дальше, спросите у руин старого летнего кинотеатра…

А нам пора, солнце зовёт…