I want some love

Генри посмотрел на часы — еще каких-то пять минут, и пора было выходить к гостям, которые сегодня заполнили «Кукольный театр» в стремлении как следует повеселиться. Норма и Данте позаботились о том, чтобы о празднике в спикизи знали все, кто был хоть капельку заинтересован в музыке, алкоголе, приятных беседах и танцах. А Генри… совсем не был уверен в том, что лично он из их числа.

Он поправил галстук, пригладил волосы. Из отражения трюмо на него смотрел тот, кого он не узнавал. Мистер Арчер не любил зеркала — какое удовольствие смотреть на человека с уставшим от жизни лицом, с нахмуренной складкой между бровей, на человека, в чьем взгляде всегда отражалась полная готовность в пух и прах разбить любой оптимистичный настрой? Его отражение не задавалось вопросом, пуст или полон стакан в руке. Оно знало, что главное — этот стакан иссякаем, как и любое удовольствие, любая вспышка чего-то хорошего, и в конечном итоге по стакану поползет трещина и расколет его на мелкие кусочки. А осколки вопьются в кожу, причиняя тупую, непроходящую боль.

Но сегодня в глазах человека, глядящего на него из серебристой глубины зеркала, плескалось что-то другое. Не презрение, не усталость, не скептицизм… Предвкушение? Генри хмыкнул. Глупость. Когда-то давно он много чего ждал, много на что надеялся, но война показала ему, чем всё заканчивается. О чем бы ты ни мечтал, у смерти на тебя свои планы — и пусть Данте тогда, много лет назад, убедил его, что необязательно играть по ее правилам, Генри никогда не забывал о том, что чем больше ждешь, тем веселее судьбе разбить твои фантазии, как стеклянный стакан. Чего же он ждал сейчас? Из-за чего его сердце, обычно размеренно и будто бы тоже устало бившееся в груди, сейчас, похоже, собирается вырваться из плена грудной клетки?

 Времени на эти размышления уже не оставалось. Генри подхватил стоявшую у кресла трость, стряхнул пылинку с полы пиджака и вышел из кабинета. Шум, музыка и отзвуки смеха эхом раздавались в коридоре, сразу вовлекая в безумный танец праздника. Генри чуть ускорил шаг — гости уже собрались, и ему никак нельзя было пропустить начало вечера. Потому что сегодня в самом начале пела она.

Норма уже стояла на сцене, с улыбкой оглядывая зал, — казалось, она радуется каждому пришедшему, озорно подмигивая тем, с кем встречалась взглядом, но ее глаза блуждали по лицам, переходили с одного на другое, будто отыскивая кого-то определенного. И наконец, поймав взгляд Генри, вспыхнули ярче сияющих под потолком люстр.

Ее голос, глубокий и звучный, ворвался в общий шум болтающих и веселящихся людей, разом заставив их замереть. Они её обожали — и Норма любила купаться в лучах этого внимания, нежась в их восхищении, прекрасно отдавая себе отчет, что она хороша, великолепна, талантлива. Но сегодня она смотрела только на Генри.

You made me love you,

I didn't wanna do it…

Он слушал, и тягучая музыка опьяняла лучше, чем самый дорогой виски, а голос Нормы со сцены казался то потаенным откровением, то звучал игриво и дразняще, сочетаясь с еле заметной улыбкой на ее губах. В этом была вся она: обезоружить искренностью, прошептать на ухо слова, которые вообще нельзя произносить вслух, а затем, шутливо вскинув бровь, смотреть прямо ему в глаза, предоставляя ему самому решать — отнестись к этому как к шутке или же заметить ее серьезность.

You know you made me love you…

Песня закончилась мажорным аккордом, и Норма, раскинув руки, поблагодарила зрителей, заставив их пообещать повеселиться сегодня как следует, а потом спрыгнула со сцены, подхватив со столика бокал, и подошла к Генри, улыбаясь так, что невозможно было не улыбнуться в ответ.

— Начальник доволен открытием вечера?

— Ты была сегодня еще лучше, чем обычно, — он взял ее под руку, мимолетно наклонил голову, чтобы почувствовать запах ее волос.

— Немногословно, — Норма хитро прищурилась. — А как насчет танца?

— Я не…

— Разумеется, он согласен, — Данте, как обычно, выскочивший чертиком из табакерки, пихнул друга в бок, подмигнув Норме. — Давай уже, медведь, сегодня так шумно, что за музыкой и трепом никто не услышит скрип твоих косточек.

И прежде чем мистер Арчер успел опомниться, Норма уже увлекла его на танцпол, смеясь и положив руки ему на плечи. И как-то само собой вспомнились нужные движения, забылась боль в ноге, отступило это надоедливое волнение. Норма казалась такой счастливой — а он чувствовал себя рядом с ней таким… живым. И стало плевать на какие-то там разбившиеся стаканы, неотвратимость смерти и неизбежность боли. Норма смеялась, кружась перед ним, нарядная, пахнущая духами, невозможно, до замирания сердца, красивая — и Генри смеялся вместе с ней, ощущая ладонями тепло ее тела, которое пробиралось куда-то вглубь, отогревая, воскрешая то, что давно умерло вместе с теми, кто не вернулся с войны. И Генри почувствовал — только в тот момент, в эту минуту, когда она положила голову ему на плечо и рыжие волосы щекотали его щеку, — что он вернулся.

Норма обхватила его лицо ладонью, заставляя повернуть голову вбок, показывая на кого-то, а он прижал ее к себе крепче, как будто, только нащупав нить, снова связывавшую его с этим ярким, полным надежды миром, теперь боялся ее упустить. И прошептал ей на ухо — то, что раньше нельзя было говорить вслух, повторяя слова из песни, спетой для него одного:

I want some love —

That's true, yes I do.

________________________
В зарисовке используется текст песни "You made me love you", вышедшей в 1913 году.