И пройду я над Бездной
Горячо-холодно|RedinelianГлава 3. Надежда в крыльях бабочки
Последний раз Кэйа бегал от монстров в детстве, когда его впервые поставили с мечом против гидро слайма. Слайм был маленький. Но на днях Дилюк рассказал, что они прыгают на головы, и человек внутри захлёбывается. Тогда Кэйа бегал по кругу тренировочного загона под смех Дилюка.
Сейчас Дилюк бежит рядом и орёт всем спасаться. А Кэйа думает: вот сейчас — не стыдно, потому что опасность настоящая.
Он ныряет в переулок, пытаясь скрыться за стеной штаба — но стены нет. Остались руины. Он поскальзывается на запёкшейся крови, и Дилюк, не сбавляя шага, ловит его за плащ, толкая вперёд. Они несутся прочь от лая и лязга когтей по камню.
— Раньше ты был выносливей! — выдыхает Кэйа на повороте.
— Я вынослив в другом плане, — Дилюк, запыхавшись, втягивает его в узкий проход между стенами.
Кэйа спотыкается о кирпичную груду и хрипло смеётся:
— Оу, как-нибудь покажешь?
В глазах Дилюка мелькает что-то неприличное. Прямо сейчас он, кажется, готов придушить его за такие шутки, но вместо этого разворачивается, разбегается и наваливается плечом на балку изо всех сил. Стена с грохотом обрушивается, запечатывая проход. Они бегут дальше, давясь пылью.
Странно. Псы Разрыва на удивление медлительны. Словно они их не гонят, а загоняют. Загоняют в один большой капкан.
Но они бегут дальше, бегут прочь от этой мысли. Поворот налево — тупик. Направо — телепорт!
Они одновременно прикладывают ладони к камню. Ничего. Они остаются здесь, в кольце нарастающего лая и цокота копыт.
А Бездна уже здесь. Она клубится позади, сгущаясь в фиолетовый туман. Он ползёт по трупам, впитывается в них — и мёртвые начинают шевелиться. Поднимаются. От этого зрелища у Кэйи холодеет в животе без всякого Глаза Бога, а ноги наливаются тяжестью.
Раз. И трупы встают. Два. Их раны светятся лиловым. Три. Кожа лопается прожилками скверны.
Те, с кем он вчера сидел в таверне, оборачиваются на них почерневшими глазами и идут. Шаг. Второй. Волочат ноги. Тянут руки. Шатаются, но приближаются. Что-то подсказывает, что намерения у них злые. Что-то внутри кислит, пробуждая тошноту. Во рту скапливается слюна.
— Кэйа!
Дилюк вырывает его из ступора, встряхнув за плечо, и почти волоком тащит вниз, на площадь, где всё началось. Туда, где взрыв разорвал дома, а Альбедо обратился в чудовище.
— Дилюк, что это…
— Дикая Охота.
— Здесь? В Мондштадте?
От Мондштадта до Нод-Края недели пути. Но ожившие мертвецы — точь-в-точь как в отчётах Варки. Светоносцы должны были сдерживать этих чудовищ. Что пошло не так? Почему Глаза Бога ослепли? Почему умерла сама магия?
Боль снова прожигает руку. Кэйа, охнув, прижимает запястье к груди. Сквозь бинты проступает кровь. Так не вовремя. Так, чёрт возьми, не хочется сдаваться именно сейчас.
Он поднимает взгляд и осознаёт: они больше не бегут.
Ловушка захлопнулась.
Вот Джинн, прижимающая к себе Кли. Вот Беннет, Рейзор и Фишль, прикрывающие друг другу спины. Рыцари, аристократы, горожане. Розария направляет на ходячих мертвецов копьё. Фатуи, которого Кэйа привёл с собой, сжимает церемониальные ножи.
И вокруг — марево. Блеск космоса. Черно-сине-багровые чудища. Всадники. Их дыхание, рвущееся сквозь забрала, звучит как мехи в кузнице Вагнера.
И это конец? Вот так всё и закончится?
Дилюк сжимает предплечье Кэйи. Скалится на врагов, с мечом в левой руке. А Бездна клубится, ластится к брусчатке, неумолимо подбираясь к ним. Только дотянись рукой, коснись, и станешь марионеткой монстров.
— Гр-р-р-р-гр-р, — рычит всадник и направляет на них меч.
Он не нападает. Смотрит. Острие направлено им в ноги, будто убивать их — не первостепенная цель. Рык, похожий на предупреждение, повторяется. Словно в нём есть слова, которых им не разобрать.
Кэйа оборачивается, ищет лазейку, слабину, хоть малейшую брешь в кольце окружения. Ничего. Солдаты Бездны и трупы стоят плотно. Так что же, сдаться? Жить под чужим контролем? И больше никогда не пить вино, не чувствовать сердечного томления, не знать на себе жгучих взглядов? Он смотрит на Дилюка: тот, сцепив зубы, с вызовом смотрит на всадника. Мышцы натянуты, как струны. Дыхание выравнивается. Он отводит ногу назад, готовясь к броску, и ослабляет хватку.
И Кэйа — сердце его заходится от страшной, простой догадки, — перехватывает его руку. Сжимает так, будто может удержать здесь, в строю, силой одного желания.
Нет. Он не готов смотреть, как его убивают. Не готов отпустить сейчас!
Но Бездна надвигается. Сбивает их в тесную толпу. Копьё Розарии только жалит её, но не отпугивает. Барбара взвизгивает, поджимая ногу. Бесполезно. Нападать нет никакого смысла.
— Знаешь, — шепчет Кэйа, скользя пальцами по руке Дилюка и сжимая ладонь. В этом жесте — непривычная нежность и отчаянный, детский страх. — Я рад, что был знаком с тобой.
Ветер теребит клочья былых флагов, где-то вдалеке звенит колокольчик. Кэйа сглатывает ком. В нём больше нет гордости, нет сомнений. Мысли чисты, как никогда. Он знает чего хочет, впервые так ясно. Так четко понимает, где его место, где настоящий дом — всё это время здесь, бок о бок с этими людьми. Понять бы это раньше.
— Люк, я тебя…
Хлоп! — неожиданно схлопывается плащ. Поднимается ветер. Пыль взметается к небу, каменное крошево пускается в пляс. На глазах у ошеломлённых мондштадтцев лазурные вихри сшибаются с фиолетовой мглой, хлещут по Бездне, рвут её в клочья. Свист, яростные крики всадников, грохот — всё это тонет в рёве стихии. Ветер сбивает выживших в кучу, накрывает куполом и вспыхивает ослепительной, чистой белизной.
Свет режет глаза. Кэйа зажмуривается, он ничего не видит, но чувствует тепло Дилюка рядом, его запах, смешанный с дымом и пылью, его плечо, за которое он цепляется, лишь бы не потерять.
И Дилюк, сквозь этот всепоглощающий гул и свет, обнимает его в ответ. Не толкает, не тянет — а именно обнимает, прижимая к себе с силой, в которой нет ничего, кроме инстинктивного желания защитить.
А потом свет гаснет. Их захлёстывает прохлада, запах мокрой травы и щебет птиц. Эмоции накатывают, что на миг кажется — они умерли и попали в Селестию. Слёзы подступают к глазам. Но когда Кэйа, повернув голову, смотрит Дилюку за плечо, он видит разрушенные каменные арки, поросшие мхом, и знакомые очертания статуи Анемо Архонта. Они на Нагорье Ветров.
Лёгкие раскрываются, впитывая воздух, пропахший тёплым виноградом. Идиллию нарушает шёпот, люди осматриваются, разбредаются, но остаются рядом. Джинн, не выпуская Кли из объятий, гладит её по волосам. Всё это кажется фальшивым. После пережитого кошмара всё выглядит предсмертной иллюзией.
Дилюк разжимает объятия. Кэйа из них выпрыгивает, как из печки. Сердце бьётся быстро-быстро.
— Магия переноса? — Дилюк хрипит. Он шатается, едва держась на ногах, но вонзает меч в почву и держится за эфес.
Кэйа кивает в сторону. Все взгляды устремлены к подножию статуи, где парит полупрозрачная фигура. Это дух, похожий на фею, но с крыльями за спиной и большими изумрудными глазами. На макушке светится знакомый символ.
— Венти? — голос Далии дрожит. Он делает шаг вперёд, в его глазах зреет ужас. — Барбатос…
Дух кивает:
— Да, — звучит словно сквозь толщу воды.
Далия сдавленно стонет. Он с благоговением протягивает руки, и дух опускается на его ладони. Аура существа мерцает, как огонёк на ветру, рискуя угаснуть от любого дуновения.
Барбатос смотрит на выживших. Его взгляд скользит по Джинн, по Дилюку, надолго задерживается на Розарии, стоящей особняком со сжатыми кулаками, и возвращается к Далии. В его сиянии — бездонная грусть.
— Так мало вас осталось…
— Достаточно, чтобы отомстить, — бросает Эола.
— Что с тобой стало? — подходит Дилюк. Хочется понять, что произошло. Это он их спас?
Благодарность стискивает грудь одновременно с болью. Барбатос дождался нужного момента, когда они все соберутся вместе, рискнул явиться и вытащить их из ловушки.
Но Розария делает шаг вперёд. Её голос точно нож:
— Где ты был? — режет, обвиняет.
Сущность Барбатоса вздрагивает словно от боли.
— Где ты был, когда они умирали?! — кричит она. — Когда дети из-под завалов звали тебя? Когда рыцари ломали мечи о чешую дракона? Они верили в тебя! Они воспевали тебя! А ты… где ты прятался?
Она сжимает кулак так, что под её стальными когтями проступает кровь. По толпе пробегает гул. Всё звучит так складно. Подозрение, брошенное в отчаянную толпу, действует сильнее логики. Розария сказала вслух то, о чём все боялись подумать.
Дилюк кладёт ей на плечо руку.
— Хватит.
Розария с силой сбрасывает его.
— Ты следующий, Рагнвиндр? Будешь читать мне проповеди?
Кэйа мгновенно встревает между ними, спиной к Дилюку, лицом к Розарии. Он не говорит ни слова, но призывает обоих остыть. Знает, как все устали — любая искра способна разжечь ещё большую ссору, и оттого кажется, что Розария вот-вот ударит и его.
В этот момент дух на ладонях Далии заходится рябью.
— Вам нужно бежать, — куда тише просит Барбатос. — Селестия захвачена. Небесный порядок убит. Если Глаза Бога не работают, значит, регионы элементов… — дух вновь дрожит, свет едва лучится из него. — Регионы небезопасны… идите дальше. Туда, где нет архонтов…
— Ка…
— Нод-Край, — Дилюк опережает вопрос Кэйи, и их взгляды встречаются. — Там нет элементов, но там есть куувяки.
Кэйа кивает, не став спорить. Пусть будет так, будто он и вправду собирался сказать то же самое.
Далия, всхлипнув, прижимает духа к груди:
— Ты идёшь с нами. Я тебя понесу.
Но Барбатос всё больше походит на едва видимую тень. Он улыбается глазами:
— Сохраните дух свободы в себе. Помните, что мондштадтцев не поработить, — голос становится тише шума травы. — Помните, что мы… свободны…
Миг. И дух рассыпается сквозь пальцы звездными искрами. Далия хватается за воздух, ловит частички. Вдруг одна из них — его архонт? Вдруг его ещё можно унести с собой? Но искры тают на ладонях, падают и гаснут, и звук ветра навсегда меняется.
Барбара складывает руки в молитве. Все складывают руки в молитве. Все, кроме Кэйи и Розарии. И если первого Дилюк может понять, то её — нет.
Всё началось с ветра. Всё с ним и закончилось.
Ночью звуки с винокурни стихают, и наступает тишина — оказывается, чудовищам тоже нужно спать. Дилюк сидит на камне, наблюдая, как в его доме, в унаследованном «Рассвете», разворачивает лагерь Бездна. Она оскверняет своим присутствием веру отца. Выбрала это место специально, словно насмехается над честью, светом, храбростью, над каждым детским воспоминанием. Даже кристальные бабочки покинули виноградники.
Напоминает времена в Снежной. Подойти бы сейчас с ножом, тихонько, перерезать спящим глотки. Отомстить всем и сразу. Старая, как мир, простая математика: одна жизнь за другую. Но сколько их понадобится, чтобы уравнять чаши весов? Десять? Сто? Всю армию? Знакомые эмоции подступают к горлу; Дилюк подкидывает монету, кулак сжимается, поймав её, а разжавшись, вновь подбрасывает. В отличие от Фатуи у его нынешних врагов нет крови. Они — сама скверна, сама тьма.
Убить бы их всех. Отомстить за каждого павшего воина. За Альбедо. За Лизу. За Эмбер. За всех, о ком он ещё не знает.
Изо рта тянется пар. Напоминает о снегах, об отсутствии Глаза Бога. О том, как он согревался чужой кровью; как ярость — чистейшая, чище чем свежевыпавший снег, ярость, — питала в нём жизнь. Кулак сжимается. Убить их всех. Отомстить.
Подойти. Убить.
Бессилие ложится на плечо вместе с чужой рукой. Дилюк вздрагивает, но сразу успокаивается, завидев знакомый плащ, а затем и его владельца. Кэйа садится рядом и прижимается, оперевшись. Его вес, его дыхание кажутся миражом в этом распадающемся мире.
Тишина плетётся вокруг них коконом, а они в ловушке, словно две букашки в голове у паука. Ну же, борись, живи! Ради чего? Ради пепелища? Ради ещё одного дня в кошмаре? Дилюк отбрасывает все плохие мысли и тоже склоняется к нему, касаясь щекой макушки. К тому, ради кого он однажды вернулся в Мондштадт.
А чтобы жить, нужно разжать губы и прошептать хоть что-то. Только бы не умирать внутри. Не гаснуть снова.
— Так непривычно, что ты не язвишь.
Кэйа кивает на винокурню:
— Мне пошутить про то, почему ты ещё не там?
Дилюк морщится. Губы трескаются от жажды, улыбка сразу гаснет. Но вместе, вроде как, теплее, так что он не против пообниматься, а потому сидит. Насколько же Кэйа попал в цель со своей догадкой.
— Всё так очевидно?
— В этот раз я пошёл бы с тобой.
— В этот раз я предпочёл остаться.
Кокон оказывается шёлковым. Он укутывает мягкостью, касается прохладой щеки, и в горле тут же тянет, становится приятно. Сердце пропускает удар. Когда становится неловко, они всё же выпрямляются, но продолжают сидеть бок о бок. Кэйа протягивает руку:
— Она помогла тебе сделать выбор?
— Да, — Дилюк отдаёт монетку. Она помогла остаться здесь. — Спасибо. А ты часто используешь её в принятии важных решений?
Кэйа жмёт плечами:
— Я сам выбираю, слушать мне её или нет. Думаю, что обману судьбу.
Дилюк кивает. Обмануть судьбу, значит. А он хочется вновь прижаться к грязным волосам, закрыть глаза и притвориться, что всё это — дурной сон. Но воздух пахнет кровью, разлитым вином, в ушах — плач тех, кто оплакивает смерть Архонта. Плач по целому миру, который был их домом.
Выжившие разбили лагерь без огня. Всё, что можно было съесть, уже собрали: ягоды, яблоки и мяту. Даже одуванчики. Теперь, разбившись по группам, они греются, прижавшись к друг другу. Так греются бездомные котята, которых они с Кэйей когда-то находили в детстве. Большинство из этих кошек выросло и живёт в «Кошкином хвосте». Жило, точнее.
С монеткой теперь играется Кэйа.
— Значит, поплывём в Нод-Край? Надеюсь, их Светоносцы ещё держатся, и там правда безопасно.
Бегство вслепую. От одной неизвестности — к другой.
— А ты хотел пойти в Каэнри'ах, — Дилюк потирает пальцы. — Это предположение или идея?
— Это первое, что пришло в голову про регион без Архонтов.
Их слова тихие и безопасные друг для друга, без острой окраски, без жалящих намёков. Как будто вся эта боль перекрыла боль из прошлого. Клин клином. Яд ядом. Когда мир рушится, все старые обиды кажутся песочными замками на берегу моря, которые смывает прилив. Порой нужно уничтожить всё, чтобы построить что-то новое, но цена, которую Дилюк платит за откровения этого вечера, кажется ему непомерно высокой.
— Ещё вопрос, — он сглатывает. — Перед тем, как Венти перенёс нас, что ты хотел сказать?
Монетка в руке Кэйи замирает. Кокон сжимается вокруг них, становится не просто тепло — жарко, даже щеки розовеют. Потерянный, утративший язвительный образ капитан кажется как никогда ломким. Толкни — посыпется. Дилюк не толкает. Ждёт. И тут появляется голубой огонёк. И он, как звёздочка, упавшая с неба, садится ему на руку. Бабочка. Она сияет в его взгляде, в его улыбке, плененная красотой этого человека.
— Хотел сказать, что я тебя никогда не предавал, — наконец выдыхает Кэйа. — Чтоб ты не держал зла после смерти — моей или своей.
Дилюк ухмыляется. Он и так это знал. Он знал. Но услышать это сейчас значило больше, чем в любой бы другой момент.