И послышался грохот

Вечер в доме Бенкендорфа выдался на редкость томительным. Император Николай Павлович, устав от официальных докладов и придворных церемоний, изъявил желание взглянуть на коллекцию хозяина дома — визитные карточки. Александр Христофорович, польщенный вниманием, с готовностью повел гостя в свой малый кабинет, примыкавший к гостиной. — Вот, государь — Бенкендорф указал на изящные альбомы в кожаных переплетах, аккуратно расставленные на полке — здесь собраны карточки всех министров и послов за последние года. А в том углу, стоит специальный футляр с карточками особо доверенных лиц.

Николай Павлович, обладавший цепким взглядом и навыком сувать нос куда не следует, сразу заметил на столе, в беспорядке наваленных каких-то бумаг, а рядом с ними, небольшой ящичек. — А это что за диковина? — спросил он, протягивая руку.

Бенкендорф слегка напрягся. В ящичке лежали недавно изъятые на почте письма, которые он не успел разобрать и убрать в сейф, а также несколько особенно ценных карточек с автографами, эксклюзивы, самые ранние. Устраивать разбор корреспонденции при государе было неуместно. — Безделица, Ваше Величество — мягко, но настойчиво сказал Бенкендорф, незаметно загораживая собой стол. — А вот карточки в том футляре прошу вас посмотреть. Позвольте, я велю подать свечи, чтобы рассмотреть автографы известных особ.

Он подошел к углу, где стоял один из альбомов и открыв тот, начал что-то увлеченно рассказывать о каллиграфии одно графа. Император слушал вполуха, его внимание все еще привлекал загадочный ящичек. — Александр Христофорович — перебил его Николай — ступай-ка распорядись насчет свечей, да вели подать чаю, что ли. А я пока сам тут осмотрюсь. Вон в том ларце, кажется, я заметил занятую вещицу. Будь любезен, принеси мне её оттуда, когда вернешься. Если, конечно, это не секретный шифр — усмехнулся он.

Бенкендорф понял, что отвлекающий маневр не удался. Приказ есть приказ. Оставлять государя одного в комнате с бумагами было нельзя, но и ослушаться прямого указания — тоже. Он решил действовать быстро. кивнув, он вышел в коридор, чтобы кликнуть камердинера. Отсутствие его должно было занять не больше минуты.

Он уже сделал несколько шагов по коридору, когда из-за двери кабинета донесся сначала звук чего-то очень тяжелого..., а затем оглушительный грохот, звон и какой-то скрежет. Сердце Бенкендорфа пропустило удар. Он развернулся и бросился обратно.

Картина, представшая его глазам, была достойна кисти любого художника. Император стоял посреди комнаты, прижимая руки к груди. Лицо его, выражало искренний, почти детский испуг. А у его ног, раскинувшись на паркете, лежали живописные руины: осколки от шкатулки, переломанный пополам футляр, из разбитого ящика веером рассыпались десятки визитных карточек и конвертов, и все это великолепие венчала массивная чернильница, опрокинувшаяся на груду бумаг, заливая их густой фиолетовой лужей.

Николай Павлович проследил за взглядом хозяина кабинета и, словно нашкодивший кадет, начал сбивчиво объяснять — Я… я просто хотел достать эту… эту штуку из ящика. А она… она зацепилась за футляр! Я потянул, а за ней… за ней поехала скатерть… и… вот

Он беспомощно обвел рукой поле боя.

Бенкендорф замер на пороге. Его лицо на мгновение окаменело. Глаза округлились, пробежав по уничтоженным вещам, по драгоценным письмам, плавающим в чернилах, и остановились на государе. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая, лишь, внутренним желанием графа убить Николая. Александр Христофорович медленно, всей грудью, втянул воздух и выдохнул его с таким тяжелым вздохом, на какой, он оказывается был способен... (Он этого не знал). — Коля! — голос его прозвучал шокированно, устало и обреченно. — Тебе с Пушкиным разговаривать противопоказано! А уж тем более — пытаться читать его письма!

— При чём тут Пушкин?! — голос Николая прозвучал почти обиженно, даже по-мальчишески. Он всё ещё стоял посреди руин, не решаясь сдвинуться с места, словно это могло ещё больше усугубить катастрофу. — Александр Сергеевич здесь совершенно ни при чём! Я просто хотел посмотреть ящик!

Бенкендорф, уже успевший взять себя в руки, позволил себе язвительную усмешку. — Ну, Коленька — протянул он, деликатно обходя лужу чернил — Не я же с ним общаюсь практически постоянно. И вижусь. Вон — кивнул он на разбросанные мокрые листы — И бумаги от него имел... И ничего, были целы, до Вашего прихода. А Вы только подумали и уже полкабинета в щепки.

Николай Павлович нахмурился, пытаясь понять, шутка это или упрёк, но Бенкендорф уже склонился над ящиком и всем его содержимым, качая головой, плакивая утраченный шедевр.

А про себя Александр Христофорович подумал с усталостью «Ну что за ребёнок... Столько лет мужику, империя, армией командует, а в комнате одного оставить нельзя, обязательно что-нибудь сломает или подожжёт. Прямо как тот же Пушкин, только Пушкин хоть стихи пишет, а у этого империя на плечах. Господи, сохрани Россию... и мою коллекцию».