I can't study thinking about you

Нико лежал в кровати минут пять подряд, рассматривая трещины на потолке. Будильник уже давно замолчал, после оглушительной триады, сигнализирующей о начале нового дня. Но он не встал. Тяжёлое пуховое одеяло отгораживало от всеобъемлющего квартирного холода. За окном со свистом ревела метель, каждая снежинка была как пуля, желающая поскорее приземлиться на чью-то шапку.

За полугодие выпускного класса Росберг разработал вполне эффективную стратегию: школа, подготовка к ЕГЭ, домашнее задание, репетитор, сон. Но сейчас отлаженный как часы механизм давал непростительный сбой. Виной тому далеко не усталость — вовсе нет, за одиннадцать лет школы он привык к шестидневной каторге. Раздавшая апатия наступила из-за стихийного бедствия по имени Льюис Хэмилтон.

Все свое обучение Нико не обращал особого внимания на одноклассников, считая их лишь декорациями на пути к знаниям. Но ещё прошлой весной Льюис так бесцеремонно ворвался в его жизнь. Хоть и побегать ему пришлось знатно, к концу лета внимание и сердце отличника было полностью завоевано.

И все было радужно, до наступления учёбы. Здесь разные взгляды вели ожесточённые бои в подкреплении усталости и раздражения. Они ссорились, часто и громко. Вчерашняя ночь не стала исключением.

Но сейчас, неподвижно лежа в постели, пока настенные часы с мерным тиканьем отсчитывают время до Армагеддона, Росберг корит себя за то, что так влюбился. Все мысли были заняты Хэмилтоном, его последним сообщением «да пошёл ты», безмолвно висящим в чате. И ни одной чертовой мысли об учебе, о будущем, об экзаменах, которые стали привычными гостями в стерильных мыслях. В душе воротился неприятный комок ненависти и отвращение к себе, когда пришлось взять себя в руки и все же встать с чёртовой постели.

***

У Льюиса была поразительная черта — игнорировать людей так, чтобы они сами сомневались в своём существовании. И эти сомнения отскакивали от стен школьных коридоров, укутанных в ленивый утренний мрак. Масло в огонь подливало и то, что сидели они за одной партой.

На каждом из трёх прошедших уроков Нико до побеления костяшек сжимал ручку в руке и выпрямлял спину до градуса в девяносто углов. Крики и монотонные рассказы преподавателей пролетали мимо ушей, отдавая физическую команду записывать. Он и сам не знал, что конспектирует, просто писал все, что требовалось, даже когда взгляд предательски косился на правую половину парты.

На первом уроке Хэмилтон, оперевшись руками о стол, бессовестно спал. На всех последующих сидел в телефоне, изредка записывая пару строчек. Тот не был полным двоечником или хулиганом — это не про него. Скорее ему подходило определение хорошиста с переменчивой успеваемостью, которая варьировалась от интереса к предмету.

Четвёртым уроком у одиннадцатого «А» стоял английский — предмет не профильный, но вела его классная руководительница, так что даже при самом большом желании прогулять не выйдет.

В кабинете 210 пахло спертым воздухом и духотой. За окном с гулом проезжали машины, а снег вихрями клубился, опадая на школьную территорию. На белой доске, скрипя засохшим маркером, Ульбекова Светлана Константиновна выводила число. Женщиной она была возрастной, от того и строгой. Если на её уроке кто-то смел не выучить домашнее задание, того смельчака тут же ждала кара небесная и пару минут оров. А о самоубийцах, решивших сдавать её предмет, ходили легенды.

Звонок на урок прозвучал как приговор к смертной казни. Телефоны были сданы, а на парте расположились обманчиво яркие учебники и тетради. Голос Ульбековой был до предела зол, что не ободряло:

— Let's start lesson. На сегодня я задавала вам прочитать и перевести текст. Хэмилтон, читай.

Росберг невольно взглянул на Льюиса, тот сидел ни жив ни мёртв. Карие глаза отчаянно бегали по тексту, ища там хоть какую-то подсказку. Он не подготовился. Явно.

— Читай, не задерживай время, — донесся строгий голос.

Нико был зол на него, за ссору, за все сказанные слова, за обвинение. Но смотря на то, как нарастает тревога в его глазах, как руки отчаянно сжимаются на краю парты, он не мог просто так бросить его и промолчать.

— Я помогу, давай, — прошептал Росберг.

Хэмилтон, поджав губы, кивнул.

И план сработал идеально, шёпот был настолько тихим, чтобы Константиновна не заподозрила, но сам он услышал. Слово за словом, строчка за строчкой, и вот, их дело было сделано.

— Хорошо, пять, — сказала Ульбекова, начиная что-то объяснять. Но им было уже все равно.

Льюис улыбнулся той самой улыбкой, от которой подкашивались ноги:

— Ты мой спаситель и... прости за вчерашнее.

Нико тут же растаял, вся тяжесть этого дня была убита одним предложением, а на душе снова стало тепло.

— Ты тоже меня прости, и давай обсудим это все у тебя после школы, — говорил он отрывисто, глядя, чтобы их диалог не был замечен преподавательницей.

— Давай, — согласился тот.

Росберг отстранился и принялся записывать упражнение. Теперь уже и вьюга за окном казалась по-своему тёплой, и старый кабинет родным. А виной всему этому лишь один не выученный текст. Чудеса творит английский, да и только...