I beg your pardon

Камешек отлетел от поцарапанного носка высоких сапог. От камешка, куска железа, сталь, заостренная на точильном камне становится похожа на осколок льда. От него страдают не камешки.

Свисающие до мостовой косы свалялись, пыль на концах светлых волос намокла, превратив золото в грязь, что редкими каплями стекала вниз. На голове запеклась кровь, лицо, обращённое к плитам, было не разглядеть. Спина, исполосованная мечами и бантом перевязанных бордовых бинтов пестрела обилием красок — куски тряпья, часть доспеха, расцветающие бутоны сине-фиолетовых пятен, пыль и кровь. Руки, связанные одной из отрубленных кос, покрыты почти чёрным налётом запекшейся смеси храбрости, пепла и прочего, что хватаются в битве. Коленями впиваясь в неровные камни, и так же заинтересованно разглядывая шторм, развернувшийся на рисунке одного, отмечая, как чужие каблуки и природа поработали над рельефом, глаза старательно вглядываются в серость, черноту и другие оттенки, что можно увидеть на булыжниках, котгове иногда сверкают смесью минералов и каплями смерти, что упали на них. Смотреть нужно прямо, иначе появляются не капли, а лужи, ручейки, реки, озера.

До ушей доносится приказ, и тяжело подхватив, чувствуя, как подтаскивают ближе, хочется закрыть глаза. Как сквозь толщу воды, как в шлеме из тяжелого металла. Но чужие руки бесцеремонно отпускают, позволяя свалиться коленнопреклоненно на камни, набивая новые синяки. Почти заваливается, и, наконец, преодолевая сопротивление изоляции ушных перепонок и колокола, что бьют набатом в голове, смотрит прямо.

—Вы разбиты, не так ли?

Молчать проще, губы слиплись от сухости. Спеклись от пота и крови, и разодрать их - как отодрать кляп, специально предоставленный и закрепленный расплавленным железом.

—Рассвет ещё не скоро. - Человек подозрительно знаком, и голос, и жесты, и мимика, и все в нём кричит о родстве, братстве, о чём-то большем, чем клятвы или семейные узы. Как прекратить этот нарастающий шум, который будто слился из звона откованной стали, криков и залпов, рушащихся зданий и рвущейся плоти, ревущих труб и барабанов, колоколов, завывания ветра, ржания конницы и непрерывного визга труб? Как вытравить грохот падающих башен и гул, разнёсшийся и поднявший дурные вести, треск деревянных напоров и последние аккорды разлетающихся кирпичей? Как, зажмуривая уставшие глаза, которые стали куда бледнее, не видеть рты, раскрывающиеся в воплях, исторгающие вопросы, на которые не будет ответа? Скуление, хныканье, рёв и отчаянный, гортанный рык, как все это вытравить?

—Луна сегодня особенно прекрасна,не находите? - с губ наконец слетают слова, но на фоне хрипящего горла их трудно разбирать возвышающемуся человеку. Но он поднимает, отлично понимает булькающие и захлебывающиеся звуки. Отрывая взгляд от плененного, смотрит, будто вдалеке зарождается что-то необъяснимо прекрасное, переливающееся тысячей мерцающих огней, коим нет конца, в абсолютнейшей тьме. Ей нет описания цвета черного, в ней будто пропадает свет, обрывпясь на половине, это то, что видит тот, кого лишают глаз; тот, кто взглянул смерти в лицо и вернулся разнести эту радостную весть, но становится молчаливей дававшего обет молчания; тот, что смотрит в морскую пучину прежде, чем приказать поджечь корабль; тот, кто видит в пламени угли, которые потребуются, что бы сжечь. И в этой тьме, не в ней самой, а будто поверх, как на холсте юной девы, рисующей под светом свечи, рождается свет. Мерцает, пестреет, цветом поцелуя перед смертельной дозой яда, впервые услышанным материнским шепотом, последними словами брата, проникающим в душу светом после молитвы, цветом отчаяния и безнадёжности ледяной пустыни, цветом раскрывшегося за столетия цветка в пустыни, долгожданным письмом с неизвестными ещё вестями.

Там горит и луна, переливаясь цветами от ночи к ночи: то горит цветом пудры, опавшей с лица девушки на облачение кавалера на свидании, то оттенками меча, который не раз был всажен в тело врага, то подсвечивает свои впадины оттенком фонаря, под которым вершат самые страшные дела человечества.

—Луна и впрямь... Отличается. Скользит себе по небесам, не подозревая, что происходит совсем под ее прикрытыми глазами, что мы творим, возможно, возомнив себя богами.

Воспоминания бьют в голову, ухмылкой и поддельным наполняются глаза. Колени будто поставили на подушку, голову стало проще держать.

—Вы - мятежники. И предводитель стоит перед мной, скалясь, пока пачкает остатки мостовой кровью.

—Мы не мятежники. Мы выжгли все дотла.

—Вы. Вы до сих пор, когда, наконец, заговариваете, говорите лишь то, что ненавидите нашу власть в долг; смеетесь и умираете от нашей стали.

—Обет молчания нарушит только рев пожара.

—Возможно.

Оглохший город после высекавшего искры скрежета скрещенных мечей. Выжженный в глазах, поблекших за ночь, в тьме зрачка, в прочертивших дорожку в слое пепла на щеке слезе. Медленно оседающая пыль на плечи, опущенные и гордо поднятые, освежающая не успевающую остыть скорбь, и вой ветра, разметавший черный дым, уходящий неровными волнами в небо. Чернильное на востоке, будто растекающееся проказой, медное, слегка стальное на западе, и зеленеющее, желтеющее вокруг луны, что подсвечивает облака. Серебрятся ближе к чудному небесному светилу, и в провалах тяжелый свинец, почерневший будто, вымазанный в угле и саже.

Нарушает безумно безупречную тишину стук каблуков по камню, и пальцы врезаются в подбородок, он вглядывается в глаза, так не похожие на свои. Изучает ресницы, прожилки, каждую лопнувшую вену, блеск. Смотрит на веки, сквозь тонкую кожу которых просвечивает синева. На лоб, к которому прилипли окрашенные в винный волосы. Губы, сами бескровные и сжатые в полоску, но полностью обагренные рубинами, украшенные будто ожерельем из драгоценного камня, отделанные на концах грязноватым кварцем. Почувствовать вкус этой крови на языке, если бы, если бы... В свете луны она выглядит липкой, сумрачной густой.

Почти черной.

Он видит в глазах, что спасение близко, надежда светится, как было всегда, зрачки бесконечно бегают с невыразимым, трансцендентным восторгом. Как опухоль, внутри разрастается пенящийся шторм под лучами этих радужек, что глядят с тщетными усилиями увидеть знак. И снова схватиться за оружие, и в бой. Выиграть войну. Восстать. Быть таким же, как... чей подбородок он сжимает - он сам никогда не сможет. Он знает, что не его колени сейчас стоят на мостовой, и не ему приходится внушать, что помощь близко, и что все обернется хорошо, не его глаза выискивают знак. Не он хочет знать, что на его стороне ещё остались верные люди, что не перебегают, как шелудивые псы, которых манят даже не обглоданными костями, а пинками. Он отпускает, губами шепчет молитву, во имя своего спасения. Встанет, отходя на прежнее место, под таким же пригвождающим к месту взглядом.

—Вы будете приговорены... То есть приговариваетесь сейчас к... Казни. - Боги, счастье вам на небе и на земле, спасите грешную душу, виновную в известных вам прегрешениях...

—Безмерно радуюсь. - Не верит. К лучшему.

Каблуки снова стучат, он оказывается позади, он видит, как спина, выпрямленная, в любой момент готовая к броску, к освоению новых побед, к освобождению, которое он должен даровать. Должен для уплаты долга. Должен. Значит, уплатой станет то, что она до последнего момента, удара её сердца не узнает, кто ее предал.

Перебирает косы, освобождая по древней традиции ей руки, и ловит взгляд своего советника, и видит, как в отражении натекшей лужицы крови свое лицо, где он ломается окончательно. На секунду мелькает в её образе готовность действовать. Одно движение для спасения. И не будет обмана, не будет игры на две стороны, будет честь и гордость. Его честь. И жизнь, которую он отнимает. Лёгкий кивок советника.

Свист меча, вынутого из ножен. Натянутое, как струна, тело. Уронить меч и дать в руки билет к вечному оправданию и спасению, направить — дать сожалению и исполнению долга перед властью. Он касается кос, отсекая ещё одну. Замахивается со всей силы, когда в голове бьют колокола.

Грех.

Меч входит в сердце, когда тело, над которым он возвышается, вздрагивает. Пятном, резко очерняющим все, что осталось от белой дряной холщовой рубахи и его человечности, расплывается заливающая все кровь. Почему-то советник закрывает уши, и отряд смотрит, как на сумасшедшего. Обнаруживает, что кричит, кричит, глотая кровь от порванных связок.

Зажимает рот, оставляя меч в оскверненном теле, и шатаясь, в бреду, переходит, смотря, как сталь поддерживает коленнопреклоненную позу. Падает рядом, смотрит в лицо, бесконечно бегая с каждой царапины, целует бледнеющие стремительно щеки, и замечает удивленное выражение лица мертвеца. И сжимает косу, отсеченную им. Ласкает пальцами, перебирая заплетенные волосы.

Первое предательство запоминают до последнего вздоха.