Хуже ненависти
Кенет смотрел в упор на ненавистное, отвратительное до тянущего холода где-то под ложечкой лицо и чувствовал, что ярость затапливает, погребает под черепками, оставшимися от дружбы и обретенной семьи, все остальные чувства. Он ненавидел Инсанну, ненавидел так, как нельзя ненавидеть ничто живущее и существующее, а Смерть, отнимающую друзей в кровавом бою, превращающую лица в восковые маски страдания и ярости — можно. И Кенет ненавидел, захлебывался этой ненавистью, как Акейро — собственной кровью. Ненависть ослепляла настолько, что он не видел уже ничего, кроме этого отвратительного лица и белой повязки, за которой скрывалась точка соприкосновения с силой, кровоточащая ссадина. Его цель. Центр мишени, куда нужно бить. Только бы подобраться ближе. Ещё ближе. Тело действовало само, раньше, чем мысль успевала послать приказ, Кенет отскакивал, бил, делал шаг вперед, отражал удар поющей стали. Меч Инсанны смеялся над ним, в холодном свисте отчетливо слышалась издевка победителя. Такая же как та, что искривила губы мага в усмешки, делая его почти гротескно омерзительным.
Смертельный танец никак не кончался, а силы утекали и утекали. Кенет внезапно ощутил, как налились свинцовой тяжестью ноги, а меч показался тяжелее обычного, словно подменил кто. Сердце билось уже где-то под подбородком, а дыхания он и вовсе не ощущал, только царапающую горло боль, напоминающую — все еще дышит. Силы утекали, а с ними и ненависть с яростью, словно кто-то пробил грудь насквозь и теперь обжигающее своей четкостью желание убить вырвалось на свободу, отрезвив замутненный горем рассудок.
Нет! Нет-нет-нет!
Кенет отскочил, не замечая, как недоуменно распахнулись глаза Инсанны, не замечая, как Сонэ почти в ужасе ахнул. Он и не мог ничего заметить, только отшвырнул меч в сторону, словно это ядовитая змея, готовая вцепиться в его руку, если Кенет помедлит еще лишь миг.
— Я не стану! — яростно воскликнул он, удивляясь словно со стороны тому, как голос вознесся к самому потолку.
— Потому что ты уже проиграл, мальчишка, — ядовито-ласково улыбнулся Инсанна, и Кенет с трудом подавил в себе отвращение и новую волну ненависти, — Ты загонял себя и почти лишился сил.
— Не подходи! — предупреждающе приказал Кенет, и с удивлением заметил, как самодовольство на лице мага меняется растерянностью.
Инсанна хотел бы приблизиться и добить бессильного от боя сопляка, но не мог. В его месте средоточия! Не мог перебороть приказ мальчишки-недоучки. А Кенет стоял, поджав губы, и едва не метал молнии, хотя сила вокруг него бурлила, словно живой ураган. Волосы растрепались, хлестали по лицу и шее, словно мальчишка замер в центре вихря, словно он сам был этим вихрем.
— Я не стану как ты. Я не позволю ненависти сделать меня пустышкой, оболочкой, а не сутью. Ты, по твоим мыслям, мерзавец среди мерзавцев, я же человек среди людей, — Кенет сделал твердый шаг вперед, хотя ноги гудели и дрожали, а потом еще и еще, — Я никогда не стану как ты. Из-за тебя… — он сглотнул липкий ком в горле, вспоминая страшный булькающий вскрик Аканэ и наконечник стрелы в груди Акейро, — Их нет.
Кенет даже не сразу ощутил, что по лицу течет обжигающая влага, а когда ощутил — даже не сразу осознал, что это слезы. Его слезы. Грудь обожгло невыносимой болью, словно снова смотрит глазами Акейро, умирающего Акейро, его побратима, Кенет рванул хайю, пытаясь пальцами разодрать рубашку, разорвать плоть, выломать ребра и вырвать источник боли. Своего отчаянного всхлипа он уже не слышал, слепо шагая и неизбежно тесня Инсанну к стене. Хотелось взвыть, как раненому зверю, пасть на колени и опустить плечи в бессилии перед этой бесконечной болью одиночества. Но тело еще помнило, что перед этим человеком, этим отвратительным уже-не-человеком, стать на колени — бесчестье.
Кенету приходилось слишком часто расставаться. Но еще никогда так внезапно и навсегда. Болезнь отца, когда его придавило деревом, вела смерть за собой неизбежно, и Кенет не хотел, но ожидал исхода. Отец угасал медленно. Но Аканэ шутил еще пару часов назад, Акейро играл с князем во Встречу в облаках еще неделю назад, Юкайген еще меньше часа назад поторапливал коней к замку Инсанны. Никогда еще Кенет не терял все так внезапно.
— Я ПРОСТО НЕ ХОЧУ ИХ СМЕРТИ! НИКТО НЕ ДОЛЖЕН УМИРАТЬ ИЗ-ЗА ТЕБЯ, ИНСАННА! Я НЕ ХОЧУ ЧТОБ КТО-ТО УМИРАЛ! — почти отчаянно взвыл он, перекрывая звон в ушах, и пошатнулся, — Даже ты сам!
Последнюю фразу он уже не услышал, чувствуя, как сознание уплывает, а рот наполняется горячей и соленой кровью. Достал таки меч Инсанны до него? Не услышал Кенет, как охнул маг и медленно осел на пол, побледнев и хватаясь за сердце. Не услышал торопливых шагов Сонэ, спешащего подхватить его теряющего сознание.
«Странно, что боли нет» — в последней отчаянной попытке побороть забытье подумал Кенет.
И провалился в неуклонно наползающий, окутывающий мрак.
Темнота оказалась мягкой, как одеяло в доме горцев, и такой же теплой. Темнота была, как предрассветная нега сна, когда пора бы открыть глаза, но сон слишком сладок. Как ласковое море на закате, когда ветер полон ночной прохлады, а вода — дневного тепла. Кенет качался на этих ласковых волнах безбрежной темноты, то погружаясь глубже, теряя остатки самоосознания, то ненадолго выплывая. И тогда проскальзывали мысли ленивые и неповоротливые, как глубоководные рыбины. И все же уловить их не получалось. Они распадались на смутные ощущения, имена которым сейчас давать не было смысла. Смысла не было ни в чем.
Прошел целый миг, а может лишь вечность. Кенет еще раз утонул и снова всплыл, а может сотню раз совершил этот бесконечный путь с глубин темноты к поверхности. Прошел миг или вечность, прежде чем в сознании с ошеломляющей чистотой и четкостью вспыхнула мысль: «Надо проснуться». Так солнце вспарывает сумрак пасмурного дня, прорвавшись сквозь сизые тучи.
Кенет рванулся усилием воли наверх, перебарывая липкое сопротивление темноты вокруг. И открыл глаза, захрипев на вдохе от непривычно острой боли в горле. Ноющее от усталости тело, резь в горле и яркий свет, бьющий в глаза, были достаточно убедительным доказательством того, что он, Кенет, жив. И очевидно проиграл бой. И скорее всего в плену Инсанны. А значит жертва Акейро, Аканэ, Юкайгена, Талая, горцев и воинов, друзей и тех, с кем Кенет знаком не был… значит их жертва была напрасна. Он закрыл глаза, чувствуя подступающие к горлу рыдания, но слез не было — все вышли там, в зале, когда Кенет бросил меч. Поступил как слабак и трус. Этого он уже не выдержал, сухо всхлипнул и попытался перевернуться лицом в колючую траву.
— Очнулся! — раздался рядом смутно знакомый голос, и Кенета вздернули за плечи, устраивая полулежа, — Ну и здоров ты поспать, Кенет Деревянный меч.
— Сонэ? — попытался позвать Кенет, но из горла вырвались только шепот и хрип, обжигая новым приступом боли.
— Выпей, — сухих губ коснулся теплый деревянный край чаши, — Ну даешь. Ты как это сделал?
Кенет отхлебнул ароматный отвар, пахнущий каэнскими специями и лечебными травами. На вкус тоже было приятно, а главное боль в горле под ласковым касанием теплого питья утихла, свернулась спящим ежом. Не разбудить бы, а то снова выпустит свои острые иглы. Глаза открыть удалось не сразу, свет казался ярким, краски — неестественно чистыми. Он лежал, привалившись спиной к походному свертку Сонэ и охапке степных трав, а вокруг колыхалось зеленое море. А на их островке горел костер, на котором в котелке варилась похлебка.
— Что я сделал? — шепотом уточнил Кенет, садясь и потирая ладонью горло. Действительно что ли голос сорвал?
Глаза Сонэ заискрились веселым смехом, словно лучики солнца спрятались в них, а теперь вот выглядывали и весело позвякивали, как колокольчики. Кенет склонил голову на бок, понимая со всей ясностью, если уж Сонэ смеется, значит они победили. Но что произошло что-то из ряда вон, иначе бы тот не спрашивал: «Как?». А разве мог Кенет ответить, если он даже не знал, что именно он сделал.
— Не помнишь? Ну ты и даешь, — рассмеялся в голос певец и едва не присвистнул.
Кенет нахмурился. Помнил он все отлично. И падающего лицом вниз Аканэ, и умирающего Акейро, и исчезающего в проломе стены Юкайгена. Он слишком отчетливо помнил, как отбросил меч, как выл, захлебываясь слезами, что не хочет смертей из-за Инсанны, никогда ничьих больше. Он отчетливо это помнил, поэтому никак не мог взять в толк, о чем спрашивает Сонэ.
— Помню, — Кенет кивнул и прошептал сипло, — что кричал перед тем, как потерял сознание. А случилось-то что?
Сонэ снова присвистнул, уселся рядом с Кенетом удобнее и рассказал.
Когда Кенет безвольной куклой обмяк в руках Сонэ, тот заметил, что Инсанна неестественно бледен, под глазами мага залегли тени, на белоснежной повязке снова выступила кровь, пропитывая ткань. Маг поднялся, держась за стену и невольно пошатнулся. Смотрел он как-то странно, словно узнавая и не узнавая все вокруг. Взгляд его блуждал полубезумно по стенам залы, по лицам Сонэ и Кенета. В этом взгляде безумца не было ярости или потаенной злобы, только детское недоумение тех самых страдальцев. Взрослых с разумом десятилетнего ребенка.
— Надо выходить, — отрешенно проговорил то ли обезумевший, то ли притворяющийся Инсанна.
Он нелепо пошатнулся и снова оперся о стену ладонью. Взгляд мага снова скользнул по Кенету, на мгновение в нем мелькнула осознанность, ненависть переходящая в страх и удивление. И снова все затухло. Инсанна кивнул на двери, пропуская Сонэ вперед, и лишь потом покидая залу сам. Они шли в молчании, в неуютной тишине, замершего времени, словно кто-то остановил бесконечную реку времени и заставил ждать. Ждать чего-то.
Замок стоял посреди зеленого моря степных трав. Стен новой столицы больше не существовало. Они не просто не были видны, их действительно не было ни в каком виде: ни в виде развалин, ни в виде смутного миража. Таял и сам замок Пленного сокола. Камень истончался прямо на глазах, становился полупрозрачным, дрожащим под ветром. А после очередной порыв степного горячего ветра развеял остатки видения о замке Пленного сокола, словно он и не был реальностью, лишь громоздкой иллюзией. На его месте Кенет и Сонэ сейчас и находились, этим и объяснялась примятая трава посреди зеленого моря.
— Все равно не понимаю, — Кенет принял из рук певца чашку с похлебкой. Он только теперь наконец почувствовал, как на самом деле голоден, — Инсанна жив?
— Не совсем, — коротко улыбнулся Сонэ, — Тот Инсанна перестал существовать, как и его замок. Но другой Инсанна, несомненно лучший, чем запомненный тобой, жив.
— Я… Что сделал? — снова спросил Кенет, начиная догадываться, — Стер его прошлое? Поменял Инсанну? А чем это помогло — как были… они, — имена застряли в горле горьким липким комом, — павшими, так и остались…
На глаза снова навернулись слезы, и Кенет утер их рукавом хайю.
— Да при чем тут Инсанна, — потерял терпение Сонэ, — Ты чего хотел? Чтоб из-за него не умер никто, так? — он дождался, пока Кенет кивнул, и продолжил, — Уж не знаю, как ты это сделал, а никто действительно не умирал, — Сонэ как-то неприязненно искривил губы, — Даже сам Инсанна. Кстати, зачем ты это пожелал?
Кенет так распахнул глаза в немом удивлении, что певцу стало ясно — он не помнит. Вряд ли даже осознал, что слабым хрипящим от натуги голосом проговорил: «Даже ты».
— Я… не помню, — выдавил из себя Кенет, — чтоб желал этого.
Он и правда не помнил, честно пытался вспомнить, но не мог. Звон в ушах и нарастающий гул в тот миг был так силен, что его едва перекрыл отчаянный крик. А в душе Кенета царило такое смятение и хаос, что понять странного милосердия к врагу он не мог теперь. Ведь мог просто стереть его отовсюду, стереть смерти друзей и учителя. Но он… не хотел. Кенет понял со странной четкостью, что не хотел убивать, не хотел становиться причиной чьей-то смерти. Потому что если никто не должен умереть из-за Инсанны, а из-за него, Кенета, умрет кто-то, пусть даже такая мерзость, как Инсанна, то чем он тогда лучше? Разве не человечность отличала его от черного мага? Разве не осознание ценности любой жизни помогло ему победить Пустоту? Даже помыслы о смертоубийстве отнимают силу у мага, потому что не достоин, выходит, не достоин магии. Потому что не Кенет дарил жизнь и душу, не ему и отнимать.
— Я не помню, чтоб желал этого, — повторил он, — но на моих руках никогда не будет следов чужой смерти. Иначе в чем тогда наше отличие? Если хороший человек делает подлецу подлость он уже не хороший человек. Он такой же подлец.
Сонэ задумчиво хмыкнул, скрестив руки на коленях и склонившись чуть вперед. Наверное, он не совсем разделял мысли Кенета, но и не осуждал, это хорошо. Хотя мысль о том, что все живы, а Акейро, должно быть, даже здоров… Эта мысль была куда лучше дум об Инсанне и страха осуждения от Сонэ.
— Пожалуй, ты прав, — наконец промолвил певец, — Не слышал я ни об одном маге, что не из числа темных, чьи руки были б нечисты от смертоубийства. Однако, не станет ли он прежним Инсанной спустя время?
Кенет прислушался к себе. Ответа в разуме и сердце не было, как не может быть злобы в сердце малыша Бикки. Но Кенет точно знал — ответ есть. Об этом шепталось зеленое море, об этом пел ветер, об этом молчала рыхлая земля под пальцами. Мироздание знало ответ, и Кенет не осознал, но скорее почувствовал.
— Не станет, — с уверенностью ответил он. И откуда только такая убежденность в своей правоте взялась? — Никто не должен умирать из-за Инсанны, сказал я, бросив меч. И никто больше не умрет из-за него никогда: ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Вряд ли, конечно, он станет меньшим мерзавцем, но мне с ним из одной чаши не пить.
Сонэ снова хмыкнул и поднялся, разминая спину и от души потягиваясь. Солнце клонилось к закату, окрашивая степное небо той же краской, что летнее тепло — спелые абрикосы.
— Ну что ж… Пусть так, — кивнул певец и подошел к костру, заливая его водой и забрасывая угли мягкой землей. Не обеднеет степь, пепел и зола станут ее частью, и на месте костра вскоре поднимутся травы, — Поднимайся, лежебока, возвращаться пора. В Саду мостов уже ждут.