Хунвейбинизм (извините)

Депутат Кнессета берет тяжелую кувалду, фотографа, военное сопровождение и идет в палестинскую деревню лично крушить памятник террористам, который армия и без того собиралась снести. Фотография облетает мировые СМИ, армейское командование называет акцию манипуляцией, а политик получает свои миллионные охваты. На первый взгляд - классический предвыборный пиар. Но на деле кувалда в руках законодателя - это наглядный манифест нового политического языка, где процедура, разграничение полномочий и институциональная ответственность воспринимаются как слабость, а демонстративное прямое действие перед камерой заменяет любую государственную работу. Когда активист из среды “молодежи холмов” становится парламентарием, но сохраняет логику хунвейбина, государственные институты начинают трещать по швам. И главная опасность здесь даже не в международном резонансе, а во внутренней радикализации: общество постепенно приучают к мысли, что любой спор решается ударом молота, а несогласные - автоматически объявляются врагами. Потому что - давайте уж без обиняков и напрямую: в контексте происходящих в Израиле событий и на фоне той атмосферы политического безумия, которая многократно увеличивает это безумие в преддверии выборов, не будет преувеличением назвать героя этой истории, депутат Кнессета от партии Религиозный Сионизм Цви Суккота… хунвейбином. 

Обсуждать здесь следует не памятник. С памятником, будь он неладен, все довольно просто. Израиль действительно имеет основания бороться с прославлением людей, убивавших израильтян. С этим трудно спорить и незачем. Если в палестинской деревне стоит мемориал человеку, ответственному за убийство четырех евреев и ранение еще двадцати, государство вправе считать его элементом подстрекательства. Более того, из реакции армии следует, что памятник и так собирались демонтировать. То есть Суккот с героическим видом вломился в дверь, для которой у государства уже был ключ. Вопрос в другом: зачем депутат парламента берет пятикилограммовую кувалду, фотографа и военное сопровождение и лично отправляется вершить государственную политику в деревне, где любое столкновение может закончиться стрельбой? Ответ, по-моему, довольно скучный. Потому что приближаются выборы. Ведь если так посмотреть, кувалда - прекрасный предвыборный инструмент. У нее, как бы это сказать, охваты лучше, чем у протокола любого заседания любой комиссии. Она не требует объяснять избирателю тонкости разграничения полномочий между политическим руководством, Центральным командованием, Гражданской администрацией и силами на местах. Один удар - фигак - и вся политическая программа помещается в пятнадцатисекундный ролик. Вот враг. Вот камень. Вот депутат. Вот удар. Остальные, как всегда, что-то согласовывают. С точки зрения медийной механики акция почти безупречна. С точки зрения государственного управления она выглядит значительно хуже. Но героя это и не волнует. В этом смысле кувалда в Мадаме - не случайность. Она является продолжением политического языка, которым Суккот говорит давно. Это язык физического действия, вторжения, демонстративного нарушения границы между государственным институтом и активистом. В июле 2024 года он проник на базу Сде-Тейман во время протестов против задержания резервистов. В сентябре того же года вошел в больничную палату террориста и сообщил ему, что государство позаботится о его смерти. В 2023 году установил свой "парламентский офис" в Хаваре. Еще раньше его биография была связана с "молодежью холмов", столкновениями с государственными структурами, административными ограничениями и протестами против эвакуации форпостов. Иными словами, Цви Суккот - довольно наглядная история того, как радикал превращается в часть мейнстрима, практически не меняя своего политического темперамента. 

Я говорил про хунвейбинов? Ну так похоже ведь. Все эти китайские красногвардейцы, одни из самых активных участников их Культурной революции и молодежь холмов. У первых диктатура пролетариата и народная война, у вторых тоже народная война и тоже диктатура - их единственно верного взгляда на жизнь и решение палестино-израильского конфликта: бить, крушить, колотить, поджигать, разрушать, нападать, провоцировать - и кто знает, есть ли у этого красная черта. Политик тонко чувствует свой электорат. Особенно если его партия балансирует на грани электорального барьера. В такой ситуации он будет искать хайп и популярность. Даже с помощью кувалды. А потому Суккот действительно все больше напоминает хунвейбина - не всего поселенческого движения - а крайне радикального его крыла, активиста, который принес в государственные институты не уважение к их правилам, а убеждение, что правила должны отступать перед его собственной революционной правотой". Хунвейбин не ждет, пока учреждение примет решение: если перед ним "неправильный" памятник, символ, человек или текст, он сам становится исполнителем исторической справедливости. Хунвейбин будет требовать от армии, полиции и суда абсолютной жесткости против противника, но признает их авторитет только до той секунды, пока они действуют в желаемом направлении. Политика Хунвейбина не только демонстрация насилия, но и представление, спектакль. Нужно не просто победить противника, а заклеймить его, заставить публику выбрать сторону. И вместо площади Тяньаньмэнь современный политический хунвейбинизм получил TikTok, Твитер и телевизор, и жанр прекрасно выжил. Кувалда без камеры - просто тяжелый инструмент. Кувалда с камерой - политическая программа. 

Меня больше всего беспокоит не сам Суккот. Он довольно последователен. Его биография понятна. Его политический стиль тоже. С пятнадцати лет он находился в среде, где государственный аппарат воспринимался одновременно как инструмент власти и как препятствие, если эта власть действует недостаточно решительно. Он пришел в парламент из активистской культуры, где прямое действие ценится выше процедуры. Удивляться тому, что Цви Суккот ведет себя как Цви Суккот, немного поздно. Интереснее вопрос, почему политическая система все чаще награждает именно такой тип поведения. Почему человек с кувалдой получает столько внимания. Почему ответственность все чаще воспринимается как слабость, а самоограничение - как недостаток характера. А я скажу почему. У демократии есть одна скучная особенность: она держится на людях, которые иногда имеют власть сделать что-то, но решают этого не делать, потому что это не входит в их полномочия. Очень некинематографичное качество. Никто не ставит телефон на штатив, чтобы снять депутата, который уважает процедуру. Невозможно сделать вирусный ролик о том, как министр дождался заключения юриста. Алгоритмы Ютьюба не любят институциональную сдержанность. Кувалду они любят значительно больше. В этом и заключается опасность предвыборной радикализации. Политика начинает подстраиваться под законы внимания, а внимание всегда награждает крайность. Через несколько циклов поступок, который когда-то выглядел безумием, становится стандартным элементом кампании. Следующему кандидату уже понадобится что-нибудь эффектнее. Суккот в Мадаме разбивал не только каменную конструкцию. Он демонстрировал модель политика, которая сегодня становится все более востребованной: избранный представитель не обязан терпеливо заставлять государство работать. Он может сам стать государством на несколько минут - желательно перед камерой.  При том что если у классического хунвейбина был свой Мао, который сверху благословлял молодежный радикализм и направлял его против частей собственного режима, то у израильских радикалов такой единой фигуры нет (Бен-Гвир, ну может быть, но он не Мао), зато есть более современная и, возможно, более эффективная система поощрения - социальные сети, конкуренция внутри правого лагеря и медиарынок, где спокойный депутат проигрывает человеку с пилой или кувалдой.

Проблема заключается в том, что настоящему государству потом приходится разгребать последствия. И если с международной критикой мы худо-бедно справимся, то что на делать, когда эта логика политической пиромании перекинется на нас самих и спровоцирует внутренний конфликт? Я, признаюсь, очень опасаюсь именно этого сценария. Когда рупоры власти, например, записывают всех израильских арабов во врагов. Я не скажу, что все они прям вот друзья, но “враг” - очень сильное слово. Сильное и опасное. Также меня коробит эта легкость, с которой сегодняшние “правые”, как они сами себя называют, развешивают ярлыки “левых” на своих политических оппонентов. При том, что в слове “левый” ничего ругательного нет, во-первых, они превращают его в такое, развешивая свои ярлыки, а во-вторых, они сами толком объяснить то и не могут, почему они - правые, а те, кто их критикуют - не правые. И потом, всегда был и есть политический центр. Этого слова они вообще боятся как огня - оно им ломает всю черно-белую систему, в которой если ты не с нами, то ты на автомате против нас. Такая риторика только способствует радикализации общества. Она, если угодно, легитимизирует насилие. Сначала словесное. А потом - не дай б-г, конечно, еще и физическое. Ну а героя нашего ролика получает главное, ради чего подобные акции и проводятся. Все говорят о Цви Суккоте. Выборы приближаются. Кувалда свою работу выполнила.