Хтонеглюк

Дазай осознаёт, что его глаза открыты. Чувствует, как длинные ресницы слипаются от чего-то тяжёлого и вязкого, стекающего по лицу и давящего на веки, когда он пытается сморгнуть, казалось бы, бесконечную темноту. Он двигает рукой, и это ощущается странно, словно нечто плотное и тягучее прочерчивает линии, вторя его манёврам, засасывая всё глубже с каждой попыткой продвижения вперёд.

Руки дрожат, дыхание обманчиво ровное. Пахнет кровью — этот запах Дазай не перепутает ни с чем. Прочно въевшийся в одежду, под кожу, пропитавший лёгкие. Окрасивший кости в грязно-ржавый и разъедающий их изнутри вместе с отголосками души.

Зачем он здесь? Убегал от кого-то? Или, наоборот, к кому-то?

Оглушающие многоголосые крики раздаются вокруг, загоняя в ловушку. Проклятия, стоны агонии, мольбы, пустые угрозы, прерванные булькающим звуком навеки утекающей жизни.

Почему ноги не слушаются?

Ах… он на коленях.

Встать удаётся не с первого раза — подошвы ботинок постоянно скользят по хлюпкой жиже людских останков; ухватиться за воздух, естественно, идея глупая. Дазай шлёпается навзничь, утопая ладонями в чём-то мягком и волокнистом. Судорожно сплёвывает — высовывая язык, словно подавившийся шерстью кот, — пытаясь избавиться от тошнотворного привкуса во рту.

Впереди что-то шевелится, рассеивая мглу. Маленькое и сгорбленное, прижавшее колени к груди и спрятавшее между ними голову. Некогда рыжие, теперь хаотично торчащие короткие волосы насквозь пропитаны кровью.

Дазай безошибочно распознаёт напарника даже в таком скверном виде.

— Фьюх, ну и бардак ты здесь устроил. Чуя такой неаккуратный, я запачкал из-за него костюм, — голос Дазая слишком звонкий на фоне внезапно наступившей тишины. Когда все успели смолкнуть? Дазай не может вспомнить, но ему и не важно. Он нашёл того, за кем пришёл.

Идёт аккуратно, расталкивая носками ботинок возможные препятствия, чтобы не повторить унизительного падения. На ощупь роется во внутреннем кармане пальто, затем небрежно промакивает носовым платком галстук, влажно шлёпающий о некогда белоснежную рубашку.

Стоп… галстук?!

Что ж, это многое объясняет.

Пока ещё живое сердце тревожно скребётся под ребрами, медленно подползая к глотке. Дазай сглатывает, заталкивая всё на положенные места. Зачёсывает непослушную челку назад, утирая тем же платком теперь и лицо. Непоследовательно, но корить себя за это уже поздно. Тонкие пальцы, держащие хлопковую ткань, натыкаются на ещё одну. Дазай хрипловато смеётся, стягивая с головы внезапно ставшие ненавистными бинты. Их не должно быть там, они — нарушение обещания.

— Чиби, хорошая собака всегда должна откликаться на зов хозяина, — придерживаясь навязанной сновидением роли, нараспев тянет слова Дазай.

Когда они с Чуей были подростками и по воле — совершенно непредвиненного и отвратительного! — случая, изнуренные отрубались в одной постели, служа друг другу одеялом и грелкой, Дазай частенько просыпался наутро с жалобами, что Чуя насылает на его восприимчивый мозг кошмары, коими не способен насладиться самостоятельно.

И потому считал своим долгом рассказать их во всех мельчайших подробностях. Значительно, конечно же, приукрашивая, и упиваясь тем, как Чуя морщит веснушчатый нос и вжимает голову в не менее веснушчатые плечи, игриво выглядывающие из-под широкого ворота съехавшей футболки.

Какие бы ужасы ни творились далее, Дазаю плевать. Он слишком рад видеть Чую здесь, ведь по пробуждении можно будет забраться холодными ладонями под флисовую ткань его домашних штанов и, щипая за тазовые косточки, считывать губами противоречивую мелодию мурашек на шее, вызванную контрастом слов и действий.

…Если это так, то почему руки продолжают дрожать?

— Ты опоздал, — сидя к Дазаю почти спиной, «Чуя» медленно поднимает голову и поворачивает в его направлении. Шея нормального человека от подобного сломалась бы ещё на полпути. Из пустых обгоревших глазниц ошметками вываливается что-то, напоминающее запёкшуюся кровь. Дазай не может рассмотреть наверняка — пелена бордово-чёрного тумана всё ещё достаточно густая.

Сухой скрипящий голос, разлетающийся эхом, выбивает воздух из груди. Дазай вообще дышал? Он не помнит, что из необходимого для существования он попросту имитирует. Его сердце действительно бьётся, или он заставляет грудную клетку двигаться просто потому, что так надо?

Сейчас бы дурашливо поднять перед собой руки и рассмеяться, кося под дурачка, мол, «ну и бывают же дела, обознался!», но губы отказываются шевелиться хотя бы на миллиметр. Покачивающийся, словно шарнирная кукла с перерезанными нитями, Дазай опускает руки по швам. Его трясёт. Назойливое глухое щёлканье у виска — это стук его собственных зубов?

— Т-ты не Чуя, нет, ты не-, — едва слышный шёпот, стоивший последних сил. Дазай вновь падает на колени, в этот раз утопая в тошнотворной субстанции по грудь. Его место здесь, среди горы безымянных останков, предсмертной волей которых является разорвать его душу на части.

На возвышении — его персональный палач. За главный промах, который он никогда себе не простит, даже если целый грёбаный мир подпишет амнистию.

Чуя давно мёртв.

— Не узнаёшь меня? Как же мало времени тебе понадобилось, чтобы забыть, — «Чуя» поднимается на ноги под аккомпанемент хруста ломающихся позвонков. С каждым последующим словом кожа на челюсти отслаивается, сползая инородной субстанцией по подбородку, на лопатки; обнажает деформированные кости и ссохшиеся мышцы.

Из раза в раз одно и то же.

Дазай хочет зажмуриться, чтобы ничего этого не видеть, но тело не слушается, будто парализованное. Может, хоть сейчас его наконец заберут в холодные объятия смерти?

«Чуя» идёт к нему задом. Выгнутые наружу пальцы — безвольно болтающиеся мясные мешки с гремящими внутри фалангами, — нелепо обхватывают голову и резко поворачивают.

О, шея всё-таки сломалась!

Кожа натягивается, становясь почти прозрачной; внутренности, словно живые организмы, ползают в глубине, попеременно набухая и лопаясь, окрашивая её в гнильно-болотный изнутри.

«Чуя» подходит — подползает — всё ближе. Бордово-чёрный туман сгущается до тех пор, пока не поглощает оказавшуюся в полуметре от Дазая культяпку-кисть.

Нет, это не туман. Чья-то ладонь — гораздо сильнее походящая на человеческую, — накрыла Дазаю глаза.

— Тц. Жалкое зрелище.

Этот голос!

Немой крик застревает в пересохшем горле. Дазай шевелит дрожащими губами, но его прерывают грубым шиканием и дёргают куда-то назад.

Ни сердцебиения, ни дыхания, ни запаха. Впервые его персональная пытка обрывается так приятно.

— …Позволь обернуться, — ничтожная мольба, скулёж на грани безмолвной истерики.

— Недостаточно насмотрелся?

Хочется заново упасть на пол и валяться в ногах, цепляясь за что угодно, лишь бы остаться рядом. Но его крепко держат поперёк талии, прижимая к трансцендентному ничто. Дазай сокрушенно хмыкает, смиряясь с новыми обстоятельствами. Перехватывает собственными — всё ещё дрожащими, как и он весь, — пальцами запястье Чуи — его Чуи, — и подносит к потрескавшимся губам.

Тыльная сторона его ладони покрыта графитовой паутинкой сосудов — последствия Порчи, что появлялись самими первыми, но проходили последними.

Те, что остались с ним навсегда.

Те, что Дазай лично укрывал тугой тканью перчаток посмертно.

— Я останусь здесь, — напускное упрямство разбивается тысячей мелких осколков, оседающих на уходящий в бесконечность пол. Дазай давно никому не хозяин, тем более самому себе.

Чуя молчит. Ладонь проходит сквозь пальцы плотным туманом и невесомо спускается ниже, в район груди. Дазай теплит надежду, что, возможно, наконец-то гнилое сердце вырвут из-под хрупких ребёр, прекратив беспрерывную череду страданий.

— Не заслужил.

Не заслужил провести финальные мгновения предсмертного бреда с тем, кого отчаянно желал увидеть ещё хоть раз. А чего он ожидал, распростёртых объятий? Чуя умел быть жестоким. Ранить словами не менее болезненно, чем ударами.

Однако в его голосе нет злости, нет презрения, нет таких желаемых израненной душой обвинений. Только едва уловимая горечь.

Не заслужил прийти сюда так рано.

— …Чуя такой невыносимый, — сил нет даже на то, чтобы заплакать. Весь доступный лимит давно впитался в надгробие.

— Проваливай уже, — звучит так мягко и оберегающе, что частички несуществующего сердца оседают пеплом на грязно-ржавых костях.

Сквозь бордово-чёрный туман прорывается блеклое лазурное мерцание. Дазай касается его кончиками пальцев, надеясь продлить фантомное присутствие Чуи. Но вместо окровавленного галстука пальцы натыкаются на успокаивающую прохладу броши.

Дазай распахивает глаза.

Его встречает слепящий яркий свет и обветшалый потолок общежития. Возле подушки — нестройный ряд опрокинутых бутылок и пустые смятые блистеры, содержимое которых противопоказано смешивать с алкоголем.

Голова гудит адски. Дазай кряхтит, пытаясь встать, но дикие пляски перед глазами дезориентируют полностью. Зато теперь точно дышит — хрипение от недолеченной простуды царапает по ушам.

Сидящую в углу комнаты Кёку он замечает спустя минут десять, когда прекращает бездумно раскачиваться на футоне, обняв колени и повторяя начало своего кошмара. Они встречаются взглядами и также молчаливо отводят их спустя полминуты. Удивительно сообразительная молодая особа. Не будет звать сюда никого, пока Дазай не будет готов, но и не может покинуть комнату, потому как послужит катализатором для любопытно влезающих в дверной проём голов.

Пугать остальных сотрудников Агенства не хотелось: мешки под глазами, опухшие веки и мертвецки бледная кожа вкупе с непрекращающимся тремором рук — видок так себе. Не обращая внимания на безмолвного стража, Дазай сворачивается калачиком и прячет лицо в подушке, стараясь вернуться в непроглядную мглу.

Лучше туда, чем изо дня в день встречать те же кошмары наяву, не имея возможности вновь услышать родной голос.

Уйти во сне… Что может быть безмятежней?