Хрупкость лепестков
Жжётся. Архонты, как же жжётся.
И болит.
Закусив губу до крови, Дилюк идёт вдоль стен города.
Вдох. Выдох. Вдох… Идти вперёд, надо идти.
Приходится опираться рукой, оставляя на каменной кладке кровавые следы. Утром наверняка расползутся сплетни:
«Полуночный герой поймал очередного преступника!»
«Или даже убил!»
«Может наоборот, кто-то его ранил?»
А вот это больше походит на правду.
Тц.
Плечо горит так, будто собственная стихия хочет выжечь его из собственного тела. Не удивительно и до зубовного скрежета обидно — пропустить пулю от пиро застрельщика Фатуи. Руки Дилюка помнят это оружие — непривычное, дикое, оно не смогло заметить любимый клеймор и кинжалы, но не раз спасало его в Снежной. Получать пули ему тоже не впервой, правда не на территории Мондштадта…
Нужно дойти до Кэйи. Ещё немного, ещё два здания до его квартиры. Мысль, что Кэйи может там не быть, доходит до Дилюка только сейчас, но он её отгоняет.
«Пожалуйста, будь…»
Ещё один дом.
В такое время Кэйа обычно у себя, либо засиживается в таверне, но только в смену Дилюка и никогда в смену Чарльза. Он сначала не поверил, но убедился в этом сам, тихо наблюдая со второго этажа Доли ангелов.
Вот он.
Свет в окнах не горит — ничего страшного, сейчас… Два быстрых стука и два с интервалом — их шифр, чтобы сообщить о важности ситуации.
Тук-тук.
Тук.
Тук.
Тишина.
Тук-тук.
Тук.
…
Тук — тихий, едва слышимый.
Руки больше не слушаются.
Как маяк на берегу во время шторма, загорается свет, и корабль, вопреки ожиданиям, не тонет, его подхватывают крепкие руки и уносят в гавань – туда, где тепло, туда, где безопасно.
***
Дилюк приходит в себя не сразу. Плечо горит также сильно, холодные руки пытаются расстегнуть пуговицы его рубашки, но из-за дрожи не справляются и просто рвут.
— Очнулся, великий Полуночный герой?
И что на это ответить? Злой Кэйа — буря, которую нужно молча переждать, и лишь тогда она станет тихой гаванью.
— Чем тебе не угодил кружок одиноких Фатуйцев? Прервал их обмен валентинками и получил пулю?
— Поче… почему одиноких? Их было шестеро, — речь давалась тяжело, а мысли разлетались, как семена одуванчиков.
— Ещё и шестеро! Дилюк! О Архонты! — Кэйа не смотрел ему в глаза, сосредоточенно отдирал прилипшую к ране рубашку и злился. Вполне заслуженно злился. — А это что такое?
Перед глазами замелькал засохший цветок лилии калла. Потрёпанный, с неровными краями — он провёл не один день в нагрудном кармане, прежде чем завять.
— Отдай, — Дилюк потянулся к цветку, но откинулся обратно на диван, шипя от боли и краснея.
У этого цветка рядом со Спрингвейлом он застал Кэйю три дня назад. Тот сидел на берегу и рассказывал что-то одинокой лилии калла, поглаживая её лепестки. Стоило подойти, как Кэйа замешкался, заулыбался и поспешил уйти, уповая на дела в городе. Дилюк же направился на винокурню, но, пройдя пару шагов, остановился, обернулся и уставился на цветок. Какие ветра ударили ему тогда в голову, он не знал, но лилию аккуратно сорвал и положил в нагрудный карман, чтобы позже засушить в книге. И забыл.
— Отдам после выписки, а сейчас терпи, будет неприятно.
Отложив цветок на столик рядом с диваном, Кэйа осторожно потянул Дилюка на себя и начал снимать рубашку вместе с плащом. На чёрной ткани кровь не заметна, но Кэйа видел её сейчас на руках и на бледной коже Дилюка. Веснушки, родинки и шрамы укрывались кровавыми разводами, и каждый раз это зрелище сбивало сердце Кэйи с ритма от волнения.
Его боль всегда откликалась сильнее собственной. Года не стёрли эту особенность, лишь наоборот – усилили.
Кэйа ненавидел пулевые ранения. Даже жуткий, глубокий порез он мог обработать и зашить так, что шрам оставался едва заметный, но достать пулю — кошмар наяву. Особенно когда она в самом прекрасном и сокровенном теле, шрамы на котором он чувствовал, будто свои.
Вытащив пулю и обработав ранение, Кэйа выдохнул и прижался лбом к груди. Сам же Дилюк сидел без сознания, и лишь биение сердца утешало и настукивало колыбельную — всё обошлось, он жив.
***
Колыбельная немного успокоила Кэйю, в детстве работало также – стоило заснуть на груди Дилюка, как кошмары исчезали, и приходил спокойный сон. Осторожно перенеся Полуночного героя с дивана на кровать, он вышел из спальни, чтобы прибраться и смыть с рук кровь.
Засушенная лилия калла так и покоилась на столе, и Кэйа решил переложить её на тумбочку у кровати. Неужели это тот самый цветок, с которым он разговаривал у озера? Тогда он слышал, как звучит обнажённая, влюблённая душа Кэйи. Сжать бы его в руке, чтобы рассыпался, и никто не узнает о тоске в его сердце...
Нет, это не в его стиле, да и Дилюк расстроится.
«Этой ночью я не засну», – подумал Кэйа и взял с полки книгу, устроившись на второй половине кровати. Правда так и не открыл – постоянно поворачивался к Дилюку: следил за вздымающейся грудью, любовался профилем лица и сдерживался, чтобы не коснуться алых прядей, контрастирующих с белыми простынями.
Усталость накрывала одеялом, он и сам не понял, как заснул в полусидячем положении. Не понял и сколько времени прошло, пока лёгкое касание руки не выдернуло его из дремоты.
— Прости, не хотел будить.
— Я и не спал, — пробормотал Кэйа. — Как самочувствие?
— Сносно. Если честно, сомневался, что застану тебя дома.
— Но всё равно пришёл. — Дилюк кивнул. — Сегодня в таверне делать нечего, одни влюблённые парочки.
— С чего бы?
Кэйа удивлённо уставился на Дилюка.
— Лучше бы в тебя, как и в них, стрелял купидон. Стрелу из задницы вытащить легче, чем пулю из плеча.
Дилюк улыбнулся.
— Точно. Теперь понятно, почему Хилли, Моко и ещё часть работников взяли выходной.
— Надеюсь, вы его предоставили, мастер Дилюк. Иначе нет в вас никакой романтики.
— Может и есть. Завалился к тебе посреди ночи с засохшим цветком за пазухой.
— С пулей. С пулей, Дилюк. И это не романтично, это… — Кэйа отвернулся, чтобы спрятать лицо за прядями волос, и начал заламывать пальцы. — Очень страшно. Не так я представлял свой день. Далеко не так.
Кэйю трясёт, и рука Дилюка сама тянется к его руке.
— Прости. В следующий раз буду ловить стрелы купидона. — Дилюк говорит тихо, водит пальцами по костяшкам Кэйи — извиняется, утешает, чувствует, как тот сдерживается и всё понимает. Он и сам бы разозлился от волнения.
Кэйа поворачивается.
— Дурак ты.
— Возможно. — Дилюк кивает, соглашаясь и слегка улыбаясь. — И как бы ты хотел провести День влюблённых?
Кэйа и сам не знает, что творит, но берёт засохшую лилию каллу и целует — нежно, сухие губы не прилипают к лепесткам, лишь нежно касаются. Целует, не отрывая взгляда от карминовых глаз.
Дилюк сжимает их руки ещё сильнее.
— Знаешь, почему я сохранил цветок? — спрашивает он, Кэйа смотрит молча, замерев и ожидая продолжения, как приговора. — Потому что хотел оказаться на его месте. Что тогда, что сейчас.
— Я тоже, — шепчет Кэйа и касается ладонью груди Дилюка, там, где располагался карман, хранивший нечто большее, чем засохшее растение.
Дилюк смотрит на руку, что удерживает его рвущееся наружу сердце, и поднимает полный огня взгляд. Самый желанный и сокровенный огонь. Кэйа не понаслышке знает, как больно он может обжечь. А ещё, как никто другой, знает, сколько покоя, тепла и безопасности он дарит. И выбирает каждый раз тянуться к нему, как мотылёк к свету.
Так перестают болеть самые глубокие раны и срастаются кости души. Так две души вновь обретают друг друга после стольких лет тоски. Так происходит самый долгожданный и нежный поцелуй.
А в душе расцветают цветы, которые никогда не завянут.
***
Спасибо большо за заявку! Эта работа стала для меня неким вызовом, надеюсь, мне удалось воплотить то, что вы загадали. Пусть в вашей жизни будет большее любви и светлых моментов. С праздником вас❤️