Хрупкость

Тепло в этом году уходило осторожно, невесомо обнимая за плечи напоследок. И такая тактичность погоды отражалась в каждом уважительном касании, в каждом хорошо обдуманном слове, которые Сугуру разделил с Сатору с момента, когда они встретились снова, спустя десять лет.

Всё началось болезненно, с открывшейся спустя годы раны. С Сатору, который стоял перед ним без очков, без повязки и смотрел прямо в глаза. С невиновного мальчика, которого Старейшины собирались казнить. Со слов «Ты мне нужен». С дерзновенного плана.

А дальше…

Почти год они кружили друг вокруг друга.

Сугуру помнил всё — от первого поцелуя до последнего. Не забывал никогда, даже когда очень хотелось, когда боль от расставания становилась невыносимой. И он уже не верил, что Сатору тоже помнил.

И, безусловно, это было не так важно. Потому что просто смотреть на Сатору, наблюдать за тем, каким мужчиной он стал, было уже более чем достаточно. Более, чем то, что Сугуру мог себе представить. После той бесконечной боли, которую он причинил Сатору годами молчания.

А наблюдать было за чем.

Прежде Сугуру не мог представить себе Сатору учителем. Хорошим учителем тем более. Возможно, Сатору не позвали бы на преподавательский симпозиум в качестве почётного докладчика, но он старался изо всех сил, чтобы дети чувствовали себя в Техникуме как дома, чтобы их детство продлилось как можно дольше. Словно таким образом он продлевал свою юность, которая была так резко и жестоко оборвана. Их юность, разделённую на двоих.

Сатору изменился и всё же остался самим собой: с самой запоминающейся улыбкой, с острейшим интеллектом и ещё более острым языком, с неугасающим интересом к окружающему миру, с заразительной уверенностью в себе.

Сугуру не хватило бы и вечности, чтобы налюбоваться.

О большем он и не просил.

Просто быть рядом. Просто наблюдать.

Десять лет — это большой срок. Гораздо больше срока годности первой любви. Сугуру не имел права требовать чего-то, что выходило бы за пределы взаимовыгодного знакомства, ностальгического приятельствования. Он даже слова «дружба» про себя не произносил — считал, что не имеет права. Сатору был уже не плохо социализированным ребёнком, выпорхнувшим из золотой клетки. Нет, перед ним теперь расстилался весь мир, и выбирать Сугуру было бы совсем уж глупо.

Тем не менее.

— Я хочу попробовать, — сказал Сатору. — Снова.

Ощутив себя самым счастливым человеком на планете, Сугуру согласился, потому что даже мечтать о таком не смел, но дальше они не двигались, их договорённость осталась на словах.

На словах и в осторожных касаниях, которые неизменно поджигали кожу, в разделённых на двоих улыбках, в словах, которые постепенно становились всё смелее. Однако невидимую границу они всё ещё не переходили.

Сугуру помнил — прекрасно помнил — как держал Сатору в своих объятиях, как они часами могли целоваться, как юные тела не требовали отдыха и были готовы к сексу всегда и везде. Но сейчас ему было страшно даже прикоснуться как-то не так, сказать что-то не то, позволить себе лишнее. Потому что он помнил ещё кое-что: когда Сатору чего-то хотел, он не стеснялся об этом попросить, а то и потребовать. И если Сатору всё ещё не попытался стянуть с него трусы, значит, на то была причина. Хотел ли он знать, что это за причина?

Опять же, Сатору изменился. Удивительно, как окружающие продолжали верить в его беззаботность, в его дурашливость. Он бы не стал играть в игры и строить из себя недотрогу, если бы не… Что?

Когда Сатору позвал его на прогулку, Сугуру принял приглашение с улыбкой. Свидание? Мило. Они не так много времени проводили наедине, поскольку дел для построения нового порядка было невпроворот.

Уходящее лето оказалось к ним благосклонно, и погода выдалась идеальная: не слишком жаркая и не слишком прохладная, с солнцем и небольшими пушистыми облаками на небе, с ласковым ветерком, волнующим волосы. Сугуру не помнил, когда вообще в последний раз обращал внимание на погоду.

Невыносимо прекрасный Сатору ждал его у ворот Техникума, прислонив к себе велосипед, который показался Сугуру смутно знакомым. Улыбка Сатору говорила сама за себя — у него было отличное настроение и стремление выжать из этого дня всё.

— Ты сохранил тот самый велосипед?

— Конечно. — Сатору улыбнулся ещё шире. — Когда потомки будут собирать вещи для музея имени меня, у них будет прекрасный экспонат. Символ беззаботной юности Годжо Сатору. По-моему, красиво.

— Музей, значит? — решил поддразнить его Сугуру. — Будет ли часть экспозиции посвящена скромному другу великого Годжо Сатору?

— Не уверен. Вот его второй половинке точно будет посвящён целый зал.

В юности они никогда не обозначали свои отношения, не говорили громких слов, просто были вместе. Поэтому Сугуру даже не представлял, как важно для него было услышать эти слова. Вторая половинка Годжо Сатору — статус, который сразу возносит в пантеон богов шаманского мира. Ответственность, к которой невозможно подготовиться.

Сугуру смутился.

Он не смущался в семнадцать, выступая перед своей будущей сектой, но сейчас, услышав от Сатору простое «второе половинка», он почувствовал, как кровь приливает к щекам.

— Надеюсь, моему манекену подберут приличный парик.

Сатору рассмеялся.

— Лучше оригинала всё равно не будет. Запрыгивай, прокачу с ветерком.

Сатору сел спереди, и Сугуру с удовольствием обнял его со спины. Чувствовать его тепло, его напрягающиеся и расслабляющиеся мышцы оказалось так приятно, так правильно. В этом была какая-то особая близость — в том, чтобы хотя бы так вернуться в более беззаботные, более счастливые времена. Разделить на двоих горько-сладкую ностальгию.

Погрузившись в свои мысли, Сугуру не заметил, как велосипед налетел на камень, и они оба оказались в воздухе. Сатору успел перехватить его за руку, и они закружились в воздухе, в полёте. В юности они любили танцевать в воздухе, и у Сугуру сбилось дыхание, когда руки Сатору наконец легли ему на талию. Сейчас это было мало похоже на настоящий танец, скорее на отчаянные попытки быть ближе. Сатору привлёк его к себе, они столкнулись грудью, и Сугуру прикрыл глаза. Так остро ощущалось желание прижаться ещё теснее.

Ещё немного покружившись, Сатору аккуратно опустил их обоих на траву. Сугуру лёг на спину, глядя в спокойное небо, а Сатору рядом с ним — на боку. Он убрал волосы с лица Сугуру нетвёрдой рукой, и дыхание его на щеке Сугуру было неровным.

Небо оставалось спокойным, а вот они двое — совсем нет.

У Сугуру в животе что-то нервно сжалось жгутами.

Он ощущал так много от этих нехитрых касаний, словно они были каким-то невероятным чувственным откровением. Словно никогда он не чувствовал полнее и острее, чем от этой хрупкой близости.

Сатору переплёл их пальцы и прижался лбом к щеке. Это было почти мучительно. Сугуру тоже потянулся, чтобы коснуться его лица и хотя бы немного накормить то жадное чудовище, которое раззявило свою пасть из-за всех этих прикосновений.

— Позволь мне телепортировать нас домой, — произнёс Сатору хрипло, ещё сильнее зарываясь носом в волосы Сугуру.

Домой.

Боже, Сугуру не мог привыкнуть, что дом у них теперь один.

— А как же музейный экспонат?

— Потом заберу. Всё потом.

— Ты хочешь?.. — уточнил Сугуру, боясь даже произнести вслух то, о чём думал, о чём мечтал.

— Да, да, хочу, — горячо подтвердил Сатору, оставляя пылающий поцелуй на щеке Сугуру. — С первого дня, когда увидел тебя снова.

— Почему тогда?..

Почему медлил? Почему мучил их обоих?

— Боялся поверить, боялся спугнуть. Сугуру, пожалуйста, никогда больше не уходи. Пожалуйста, останься со мной.

Великий Годжо Сатору просил. Один этот факт вызывал дрожь в коленях, а уж предвкушение продолжения… Сугуру выгнулся, подставляя лицо и шею под хаотичные, нервные поцелуи. Не первые, но такие долгожданные, такие желанные.

— Никогда, Сатору, никогда. Я с тобой.