Храня звёзды.

— Одна-а-ажды, — безмятежно протянул Ло, расплываясь в дурковато-наивной улыбке, — я стану хранить звёзды в ладонях.

Перо, хаотично водившее чернилами по странице слегка пожелтевшей книги, под контролем непринуждённых рук приостановилось, вновь приходя в движение через момент, вырисовывая обрывистыми линиями заурядную фигуру незатейливой звёздочки, расположив её слегка выше нескольких строчек текста, выведенные тем же пером филигранным почерком. Кончик заострённого уха колыхнулся, словно влетел в него не девятьсот девяносто третий сонный бред Ло, — по скромному счету Эграсселя, ведёт он который уже далеко не первый час, — а эскалированный замысел, искал который Эграссель продолжительными и мучительными годами.

Возможно, и не годами. Но последние десятки минут — точно. 

Эграссель мазнул замысловатым взглядом вниз, на свои же колени, на которых нагловато расположил свою сонную голову идентично сонливый Ло, использующий в качестве дополнительной подушки свои сложенные руки. Тот бормотал разностороннюю ересь, временами на непродолжительное время задрёмывая, распахивая веки с новенькой идеей размышления для своего преданного и внимательного слушателя — если Ло, конечно, не дискутировал всё это время сам с собой. 

Одарив того ехидно-благодарной улыбкой, Эграссель вернулся к книге, с трепетом выводя последние строки аккуратной записи по середине странице, находящейся среди бессмысленных закорючек и узоров, рождающихся под томными раздумьями, заполняющих бумагу вместо слов.

Удовлетворённо пробежав взглядом по строчкам собственного творения, глаза Эграсселя вновь зацепились за крохотную звёздочку.

Ло редко мечтал. Не был он из тех, кто станет грустно вздыхать под мысли “если-бы-да-кабы”. Скорее, этот неугомонный выполнит мечту случайного прохожего, коя для того казалось поистине непостижимым чудом, просто потому что Ло знал, что может. Может едва ли не всё, что взбредёт в его голову. Или в голову Эграсселя. Ло добивался великих результатов и в одиночку, но всегда приплетал к собственным достижением Эграсселя: мол, постоял он рядом и только при взгляде на него у Ло всё мгновенно заработало. Эграссель хоть и твердил не перекидывать личные успехи на других, — и нет, Ло, “другие” — это всё и вся живое, а не все, кроме Эграссы! — сам же грешил, когда привязывал Ло ко всему, в чём достигал совершенства, но это — другое! Ибо если не Ло — не было бы ничего того, что они однажды создали вместе, оттого его имя навеки вплетено в каждый новый прорыв.

Взгляд снова перетекает к, кажется, уже полноценно заснувшему Ло. Рука непроизвольно тянется к кучерявой макушке, бережно касаясь спутанных волос. За своей шевелюрой Ло, откровенно говоря, в отличие от Эграсселя, никогда не следил. Не те у него, знаете ли, заботы, дабы успевать порядки наводить на голове. Едва притрагиваясь к чужим волосам, дабы не разбудить и не услышать очередную задачу, которую, конечно, им нужно реализовать в самое ближайшее время, Эграссель тихонько по-доброму ухмылялся чувству, что прикован к стулу чужими кучерявыми кандалами вплоть до самого утра.

“Рождаясь искрою с одною душою —... 

Было тепло. Очень. Касания друг к другу согревали абсолютно всегда. Они позволяли ощущать и чётко знать, что те никогда не останутся одни. Они были родными. Их судьбы переплелись за долго до рождения каждого, воссоединив физические оболочки одной души с двумя разумами, наделив их подобным благословением, как прикосновения. Каждое касание являлось неоспоримой клятвой в верности и признанием в самом глубоком доверии. Едва ли не никому более не было позволено лишний раз прикасаться до любого из них — не по нраву им были иные ощущения. Лишь тепло израненной местами кожи Ло позволяло познать истинный покой Эграсселю, лишь аромат вольного ветра и ржаных колосьев пшеницы очищали затуманенный разум, лишь в томно-сапфировых радужках, что непозволительно редко появлялись из-под излюбленных Ло очков, он лицезрел отражение идентичной веры, лицезрел собственный мир чужими глазами родной души. 

Кончики пальцев последний раз подцепили завиток непослушных волос, возвращаясь к записям с подсохшими чернилами. Эграссель повторно цепляется за нарисованную под рассказы Ло звёздочку. Взгляд мажет от последней строчки рукописи до рисунка, изредка перекидываясь на спящего вдохновителя. В сознании маячат такие же бездумные звёзды, навязывая собственный образ созвездием сомнения единого со стремлением. Каждая мысль-звёздочка за одно только мгновение может воссиять, а затем же безвозвратно угаснуть. Рисунок фигурки видится донельзя громоздким, выделяется намеренно и внимание всё бесцеремонно на себе лишь сковывает. Подушечка указательного пальца завороженно и безвольно тянется к ней, касаясь слегка-слегка, инфантильно желая ухватиться далеко не за нарисованною звездою. Дыхание, повелеваясь опьяненной и немой надежде, тихонько затихает. Секунда. Две. Три. Мир не сжался, дара с небес не последовало, а Эграссель в момент не стал просвещённым любимцем вселенной. С подозрением он щурит веки, фыркает про себя недовольно и степенно убирает палец от бумаги, пока та, цепляясь за подушечку не до конца засохшими чернилами, слегка тянется следом, обрываясь практически сразу. 

Крохотная звёздочка едва заметно побледнела, перенеся часть себя на кончик пальца Эграсселя, рассматривающего фигурку на коже теперь чрезмерно внимательно для обыкновенной зарисовки “дабы-руки-занять”. Вне сомнений, она не могла быть совершено безнадёжной каракулей, ибо создана была под влиянием слов Ло. Слов, сказанных с обыденной уверенностью, с горделивой верой и в невозможном духе — всё прецизионно совпадало с критериями планов на самое ближайшее будущее Ло. 

В глазах Эграсселя бликом от свечи блеснула искорка вызывающей затеи. Тот последний раз глядит на колени, на коих продолжал мирно посапывать Ло, затем же императивно цепляется глазами за стрелки плавно тикающих часов. 

Очередную крошечную и неуловимую деталь для Эграсселя вновь ловит Ло, даруя ответы на блюдечке с соусом собственного желания. 

Ло никогда не мечтал, но желал — всегда. 

И Эграссель, храня где-то в недрах собственного сердца клятву, безмолвно принесённой их душе в самый момент рождения, силился быть призрачным слугой каждого самого банального или нетривиальный желания Ло, тенью наблюдая, как сбываются его амбиции и, когда являлся редкий момент, подталкивал события к одному желаемому результату.

Вероятно, сейчас пред ним звёздами на небосводе воссияла именно подобного рода цель.

...Я выбрал хранить твои жажды судьбою,.. 

Страницы рукописной книги бесшумно сменяли друг друга, моментами кратковременно останавливаясь, поддаваясь изучению вдумчивого и дотошного взгляда. Эграссель впивался глазами в каждое из предложений настолько сильно, что те начинали раздражающе мутнеть, расплываясь гадко-навязчивым туманом. Но отводить взгляд от записей не входило в планы Эграсселя до ближайшего рассвета, но, естественно, гляделки в сторону Ло воспринимались исключительно благородной проверкою чужого покоя. Ловкие кисти рук оперативно переносили информацию на чистые страницы, соединяя нечто новое воедино из самых разных фрагментов книги, создавая из неуверенной идеи полноценную теорию, коя с каждым новым символом всё больше и увереннее начинала походить на осуществимую реализацию. Перечитывая каждую из новонаписанных строк, Эграссель с недоверием хмурился, снова и снова водя взглядом по исписанным страницам, сверяя и перепроверяя достоверность рукописей раз за разом, гипотетически перечисляя всевозможные из вариаций написанного раннее. Но в каждый раз находилась новая несостыковка, заставляющая Эграсселя устало и беспомощно прижиматься уши к голове, безмолвно выражая свою скромную любовь к собственным записям. 

Ладонь Ло легко сжимает ногу Эграсселя, отчего тот едва ли не успел взмолиться всевозможным богам, о коих когда-то в детстве вычитывал во все возможных отцовских книгах, дабы Ло не разлепил веки раньше времени. Перепугано впиваясь взглядом и интуитивно напрягаясь, Эграссель чутко всматривается в чужое лицо, но то оставалось всё по-прежнему безмятежным. Облегчение окатило каждый миллиметр тела, с трудом сдерживая порыв бессильно сползти со стула. Спит. Эграссель закатил глаза к верху, безмолвно принося бесчисленные благодарности солнцу, что то всё ещё не показалось из-за горизонта, активизируя Ло, чующего первые лучи раньше любых петухов. 

Собственный испуг чудится странным, ибо совместная деятельность с Ло — великая часть в жизни. Их работы — навсегда общие, даже коли создал нечто новоявленное кто-то определённый(всё-таки, Ло вряд ли получится переубедить приписывать везде Эграсселя). Они делили на двоих опыт, делили знания и умения, делили каждое своё действие и мысль. Эграссель никогда не утаивал ни единого открытия, достижения или теории от Ло. О лжи и подавно речи не шло. Ло и Эграссель ни разу не солгали друг другу. Они никогда не клялись на крови, не закрепляли договорённость на вечных бумагах и банально не заводили речь о возможности лжи и её недопущении. Всё казалось донельзя само собой разумеющемся. В их жизнях с самого начала не было место для лжи, ибо не было откровеннее души друг для друга, чем их — одна на двоих, переплетающееся судьбою. 

Только сейчас всё было слегка иначе. В подобном раскладе делать сюрпризы крайне затруднительно. Ло знал про каждый вздох Эграсселя, всегда внимательно, точно походя на притаившегося кота, вглядывался, как из-под пера в пальцах Эграсселя вырисовывались все доводы и рассуждения, становясь доступные не только лишь его разуму. Он читал досконально каждый абзац, комментируя всё подряд с малейшими подробностями и непомерно много нахваливал рукописи и каждую новую мысль, беззлобно хихикая с восхищением, насколько ювелирный у Эграсселя почерк. 

Тёплая улыбка бессознательно потянулась выше от воспоминаний о родном голосе, превозносящим закорючки букв в “исключительно-грациозные символы, походящие на роспись ангелов” и рассуждающих знаниях и фактах в “мольбу поэта пред верою в свои творения”. Эграссель, честно, даже не знал, больше сатирически смешили его те пафосные высказывания, заставляя задаваться вопросом, сколько же Ло времени издевался над своими извилинами, дабы попасть точно в сердце, сотканное из строк тысячи прочитанных книг или ровно это же одаривало трепетным и неловким счастьем. 

Главное, всё-таки, что глаза у Ло из-под очков и вправду сияют скрытными бликами при виде рукописей Эграсселя, что льстит тому куда сильнее любых литературно-оформленный хвалебных фраз. 

Осознание влетает в голову одновременно с воспоминаниями. Книга Ло. Естественно, без неё создаться лишь одна сплошная путаница, хоть и надеялся Эграссель обойтись исключительно своими рукописями. Но рассчитывать на это было даже чрезмерно самонадеянно. Они оба ведут записи на разных бумагах, но едва ли не всё они плотно переплетаются меж собою, теряя многий смысл и контекст без друг друга. Каждый носит свою записную книгу с собою, внося информацию, дабы банально не забыть и делиться собственными самыми незначительными шажками к чему-то большему. Сейчас это было особенно кстати. 

Книга Ло лежала открытой на полу у его ног — тот старательно и шумно что-то чертил и выводил до тех пор, пока пальцы не прекратили удерживать перо под грузом сонливой усталости. Намеревался Эграссель справиться без чужой рукописи лишь потому, что дотянуться до неё на стуле со спящим Ло на коленях было довольно... проблематично. Убеждаясь, что Ло по прежнему не подаёт признаков бодрости, Эграссель умоляюще глядит на книгу. Только вот его тоскливый взгляд не вызывает у рукописи ни толики жалости, и та горделиво остаётся неподвижно лежать у ног хозяина. Мысленно очередной раз сетуя на тяжесть положения, Эграссель, на всякий случай, старается не дышать, дабы не создавать дополнительные движения, кои могут стать для него роковыми. Медленно, держа под контролем темп дыхания Ло и подрагивание ресниц, — неужели его очки наконец соизволили сползти и открыть столь эксклюзивную часть лица! — Эграссель осторожно наклоняется слегка в бок, вытягивая руки и готовясь уловить пальцами хотя бы малейшую часть книги — безуспешно. Хмурясь, Эграссель клонит тело ниже, опасаясь, учитывая чуткий сон Ло, как бы тот не почувствовал появившееся колебания. Пальцы отчаянно хвастаются за воздух едва-едва касаясь приподнятой страницы. Почти. Нужно ещё немного. Градус опасности ощущается хождением по тончайшему канату и заранее предписанной на нём же смертью. Ло остаётся в том же расслабленном положении, а Эграссель, и без того едва ли не касающейся его макушки, теперь же вдыхает глубоко воздух и старается спину выгнуть, сохраняя минимальное расстояние меж ними, клонясь набок по-прежнему медленно и осторожно. Пальцы начинают ощущать под собою бумагу, заставляя Эграсселя внутреннее ликовать, но не расслабляться раньше времени, ибо надёжно ухватиться тот все ещё не в состоянии. До последнего рывка осталось вовсе немного, но и повышающейся уровень тревоги с жаждой полноценно выдохнуть могли взять верх в любой момент, сжигая все итоги кропотливого труда. Грудью начиная чувствуя мягкость чужих волос, Эграссель прикрывает глаза, по-детски надеясь, что подобная уловка сохранит от чего угодно. Пальцы хватают страницу открытой книги, впиваясь в неё и вливая всё душевную мольбу в одно действие. Книга постепенно поднимается, в момент её удаётся удачно и ловко перехватить, но после Эграссель чувствует движение под собой. Крах, конец, печаль и смерть — первое, что по стойке смирно встало пред глазами Эграсселя. Возможно, появилось бы ещё много чего, но дышать хотелось сильнее. Воровато Эграссель все же выпрямляется, беззвучно и жадно глотает воздух, опасливо открывает глаза и ещё сильнее сжимая чужую книгу, смотрит в сторону Ло. По-прежнему спящего Ло. Тот лишь просто пошевелился, отреагировав на движение во сне. В тот момент Эграссель почувствовал истинное значения великого счастья. 

Руки безвольно ложатся на стол, позволяя Эграсселю крохотную передышку. Списывая палитру обжигающих собой эмоций на возбуждение от собственного замысла и прямого, главного участия в нём Ло, Эграссель трепетно кладёт книгу рядом со своей. Бессонное тело приняло дозу взбудораживающего адреналина заместо сна, потряхивая пальцы и бешено мечась зрачками. Хотелось встрепенуться и поддаться нежданному потоку энергии, глупо порадоваться верой в неоспоримый успех и сжать Ло в ликующих объятиях. Только было слишком рано. Вернее, слишком поздно: время рассвета ещё не настало, что означало не шибко существенный, но какой-никакой запас времени, покуда Ло не вскочит с первым намёком на солнце. 

Вдоволь отдышавшись, Эграссель ловит взглядом наброски на открытой странице рукописей. До готовности полноценного изображения было явно совсем не близко. Пара силуэтов, кажется, то-ли лежали подле друг друга, то-ли невесомо зависли в окружение множества точек и черточек. Набросок существ объединяла тусклая линия, походящая на натянутую ленточку. Ло рисовал не так часто, а чаще всего это было лишь тогда, когда тот не мог на словах досконально объяснить, что именно пытается донести: что увидел, что хочет увидеть и как хочет увидеть. Но рисовал Ло притягательно. Он не считал себя великим художником и внимания на качестве не акцентировал, но частые объяснения определённо дали свои плоды. Эграссель всегда засматривался. Ему нравилось видеть в резких линиях решительность, амбициозность в размерах работ и эмпатию в крошечных подписях мест или предметов. Незначительными эти вещи являлись лишь для тех, кто не знал Ло настолько хорошо, насколько его знал Эграссель, находящий отклики и следы родного человека в каждом его действии. Книга Ло в целом походила на своего автора донельзя похожей. Быстрые заметки неровным почерком, явно создававшееся на бегу, множество пометок “важно” и “не забыть”, информация невпопад, заметки о чужих вкусах(ну вот зачем ему досконально расписывать рецепты любимого напитка каждого из друзей?) и редкое описание собственных чувств. Эграссель искренне восхищался Ло именно за то, какой он есть и как проявляется во всём. 

Взглянув на незаконченную зарисовку снова, Эграссель подметил, что обязательно возьмёт книгу позже и узнает, что за сюжет у этих двух силуэтов. В записях Ло ориентироваться было не сильно сложнее, чем ночью в густом и тёмном лесу без источников света, но Эграсселю было не привыкать, оттого трудностей в процессе никаких не возникало. Единственное, что его гложило — на его руках будет лишь теория и проснувшийся Ло. И, в теории, конечно, всё должно идти строго по задумке. А о другом варианте думать не шибко-то хотелось...

...Верности нить вплетя в миллионах,..

Завершённые рукописи смогли бы убедить кого угодно, как убедили Эграсселя. Но определённо нужно было перепроверить. Ещё один раз. Второй. Или третий... или десятый. Неважно, какой именно, ибо всё это — теория, которая, зачастую, мало чего стоит без должной проверки на практике. Строчки плавно плывут перед глазами, растекаясь в единый океан слов. Эграссель устало машет головой в попытках снова сфокусироваться на тексте. Наверное, сейчас уже пошли вторые сутки без сна, но засыпать ближайшие часы категорически нельзя. Остаётся лишь хило радоваться, что следующей ночью с бессонницей они не пересекутся. 

Сонный разум взбадривается мгновенно, чувствую на коленях чужие движения. Эграссель мигом бросает тревожно-предвкушающий взгляд на Ло, который уже тянул руки вперёд, подтягиваясь довольным котом после сна. 

— Не открывай глаза! — тихонько хрипит Эграссель, испытующе глядя на подрагивающие веки. 

Спросонья Ло, как и ожидалось, соображал откровенно туговато. Потому ладонь Эграсселя оказалась на глазах Ло раньше, чем тот недоумённо поднял голову. 

— Эграсса? — подавляя зевок лениво интересуется Ло. Спал он так, что лишний шорох при пробуждение запросто мог заставить его мгновенно вскочить наготове с оружием, но далеко не в те моменты, когда рядом находился бодрствующий Эграссель, а тем более, когда подозрительные, по версии Ло, действия были от него. — Решил самолично продлить ночь только лишь для меня? 

Эграссель тихо хихикает. Украдкой глядя в сторону ночной работы, безмолвно собираясь с решительностью. Уже ничего нельзя было поделать, действовать планировалось сразу после пробуждения Ло, ибо желание переместить после тёмных снов настолько плавно в игре место, где взгляд его точно слепить не будет, а местность станет для того поистине сном наяву. Мысленный вдох-выдох-вдох-выдох маленько приводит себя, подавляя абсолютно все мысли, заставляя лишь уверенно произнести:

— Сольём наши искры?

Они оба открыли это совсем недавно. Искры сильны, но объединяя их — возможно слиться в единую силу, перемещающую нескольких владельцев одновременно, безопаснее и куда быстрее. Сейчас, в случае Эграсселя, “одновременно” — играло одну из важнейших ролей.

Не до конца пришедший в уверенное сознание Ло решил даже не спрашивать или отвечать, безмолвно начав передавать большую часть силы Эграсселю, доверяя ему взять полный контроль над двойным перемещением. 

Доверие без лишних расспросов было обыденностью, но именно сейчас Эграссель был более всего благодарен Ло за это. Не отпуская кисть с чужих глаз, Эграссель прижимает свободную ладонь к спине Ло, приобнимая того. Золотые частички окружили их, сверка вдвое ярче обычного и восхищая собой куда сильнее. В момент, соединяясь воедино и растворяясь крупицами, те исчезают, рассеиваясь невесомой пылью. Помимо глаз Ло, Эграссель зажмурил собственные, но размыкая их мгновенно, как только первые изменения дали знать о себе. 

Невесомость окутывает чем-то непривычны иным, заставляя непроизвольно сжать чужую одежду, чувствуя, как руки Ло ответно впиваются, а ногами тот болтает так, что пару раз Эграсселю прилетело по колену, заставляя лишь шикнуть с ехидным смехом. Улыбка тянется неприлично сильно, а взгляд бегло окидывает окружение. И завораживает не чувство достижение чего-то нового, а только то, что всё это для Ло, захватывает чувство предвкушения, ожидающего лишь реакцию, лишь жаждущие лицезреть выражение его лица и первого порыва любых высказываний. 

Привыкая, — или очень трудясь над этим, но не желая затягивать, — к отсутствии опоры под ногами, ладонь степенно открывает взор для Ло, пока Эграссель испытующе глядит в родное лико, выпуская чужую одежду из-под пальцев, слегка отталкиваясь от Ло, оказываясь немного выше него, но даруя тому возможность вдоволь свободно осмотреть-покрутиться-покувыркаться при желанной необходимости. 

Веки Ло уже были распахнуты в томном ожидании лицезрения происходящего, потому незначительные остатки сонной пелены мгновенно растворяются в расширяющихся зрачках, что едва ли не полностью перекрывают и растворяются в и без того тёмных радужках. Сумрачные зрачки неистово метались в склере, норовя ухватиться одновременно за каждую частичку мерцающих огоньков, отражая в себе абсолютную копию того, что находилось пред ними. И тогда Эграссель готов был натурально благословлять спавшие очки, открывающие доскональный вид на каждый оттенок чужих мыслей через зеркало глаз. Ло всматривался в пустошь, наполненную небесными светилами, заполняющими собою тьму пустоты мягкой и ненавязчивой палитрой тёмно-аметистовых и нежно-розовых цветов, смешивающихся меж собой красками на холсте казуальными мазками, усеянными миллиардами крошечных и великих белоснежных огоньков. Млечные пути тянулись далекими тропинками, манящими последовать точно за ними, вглядываясь в мириады мерцающих звёзд, сотканные в нечто единое. Сияние определённых огоньков объединяло их существование в по-особенному притягательные портреты, переплетающихся скрытыми цепями звёздных созвездий. Глаза Ло ловили всё, цеплялись за каждую частичку света, впитывали жадно его и ухватывались дотошно, явно норовя перенести каждое мерцание куда-то глубоко в себя, впитать его и стать частью. Но Эграссель всегда верил, что часть души Ло зародилась где-то здесь, самой яркою звёздочкой падая в мир, где сумела найти, воссоединиться и переплестись с ним. С ним, трепетно наблюдающим, как Ло временами теряет способность поддерживать равновесие и использует это в свою же пользу, вниз головой цепко ловя контрасты космических оттенков. С ним, безмолвно вопящим от чувства чужого восхищения, мерцающем идентичным окружению отражением. С ним, с Эграсселем, из пустоши, усеянной несуществующей для иных красой, любующимся лишь одною, своею звёздочкою.

— Где мы оказались? — шепчет так тихо Ло, словно округ звёзд способен подслушать нечто бесценно-запретное, завороженно тяня пальцы бесцельно вдаль, с тайным желанием коснуться хотя бы отражения света. 

— Между мирами, — в тон заговорщического шёпота вторит Эграссель, горделиво разводя руками, сосредотачивая на себе внимание и надевая на лик приторно-довольную улыбку, — между мирами, где каждая звезда принадлежит только тебе. 

За то выражение, что оказалось на лице Ло, Эграссель способен был найти ещё сотни и тысячи подобных междумирий, преподнося их снова и снова. Эграссель делает незатейливый поворот вокруг своей оси, повторно оглядываясь и демонстрируя руками масштаб скромного подарка. 

— С днём рождения, Ло, – взгляд Эграсселя мягко ловит родное лико, на коем отражались неимоверное количество не озвученных слов с палитрой эмоций, которые в обычной жизни вряд ли могли контрастировать с друг другом. Эграсселль умел понимать, что именно плескалось в разуме Ло по его глазам и правда многое, но лишь сейчас, проедаемый совсем новым и иным взглядом, Эграссель совершенно не сумел бы понять и частички сути настолько нечитаемого контекста. — Дарить миры уже, как по мне, слишком уж клишировано. Но вот то, что между ними...

Тёплые руки перебивают попытки протолковать ещё хоть звук, сцепляясь на шее и прижимая к себе настолько крепко, что тихий хрип всё равно прорывается из уст Эграсселя. Чувствуя, как мгновенно согревается, тот лишь недоумевал, когда успел замёрзнуть. Ибо всё это время ему было тепло. Тепло, когда рядом был Ло. Ладони с заботой обвиваются вокруг, замыкаясь на спине, сжимая ответные объятия. Кончик уха вновь подрагивает, прижимаясь слегка назад, ощущая поток отрывистого смеха смешанного с едва уловимым “спасибо”. Утыкаясь в кудрявую макушку, Эграссель приподнимает взгляд, смотря на ту бесконечность, что была сейчас пред ними. Ту бесконечно, что они проведут бок о бок. 

Слегка отстраняясь, Ло продолжает сжимать чужую ладонь, следя, судя по отражению зрачков, за чем-то падающим прямиком за спину Эграсселя. А потом он лицезрит в них себя самого. И в момент кажется, что в этот взгляд Ло снова вкладывает немое послание, но чудится оно слишком размытым. 

В пустоте, среди мириад сияющих и восхищающих огней, они глупо смотрели друг на друга, не разнимая рук и не проронив слов. 

...Ибо желал ты хранить звёзды в ладонях.”

Возвращаясь за забытой книгой, сходу  резво бросается в глаза чужая одинокая страница, лежащая на записях о теории попадания и прибывание в междумирье, над которым Эграссель не так давно работал для Ло. Осторожно приподняв её, Эграссель видит полностью законченный рисунок. Тот, который он запомнил начатым в день рождения Ло. Два силуэта, скрепя воедино ладони, зависли где-то вдали ото всех, где свет звёзд не знает смерти, где галактические шторы завораживают без вреда и где видны каждые созвездия. Созвездиями были и они, переплетённые той самой “ленточкой”, что навеки теперь связывает их. Ло изобразил тот момент идентично настолько, что равновесия Эграсселя едва ли не дало сбой в ногах, жаждущих невесомости. Не шибко понимающий взгляд рассматривал дотошно каждую чёрточку, выискивая ответы на изрисованной бумаге. 

Ло, зачастую, объяснял всё прямо. Но сейчас, единственные его слова оказались едва заметным текстом снизу:

“В окружении звёзд я хранил ладонь того, кто в себе взрастил всё то мерцание один.”