Заброшенный цех

Я медленно повернулся на вход. Спина ныла от напряжения, но я заставил себя обернуться, чтобы зафиксировать картину, которая теперь будет видеться мне очередной бессонной ночью.

За спиной — заводский цех, утопающий в крови врагов. Свет люминесцентных ламп, разбитых в перестрелке, пульсировал, вырывая из полумрака то искореженное железо станков, то безвольно раскинутые руки. Кровь здесь была повсюду: она собиралась в лужи на бетонном полу, пахла железом и чем-то сладковатым, оседала липкой взвесью в горле. Я смотрел на это и чувствовал только пустоту. Передо мной стоял Генри — мужчина, который решил за меня, что эти люди враги. Он решил, что они заслуживают смерти. Он всегда решает за меня.

Я не испытывал лично к ним ненависти. Даже сейчас, глядя на их тела, я не мог найти в себе ни капли злости. Вся злость, вся горечь, вся тошнота давно сконцентрировались в одной точке — во мне. Я ненавидел себя за продолжающуюся борьбу, за это бессмысленное упрямство — желание сделать всё правильно. И как итог — за новое кровопролитие. Чья-то кровь запеклась под ногтями, смешиваясь с грязью и ржавчиной этого проклятого цеха.

Я давно перестал видеть грань. С того самого дня, как подавил свою гордость под началом Генри. Тогда мне казалось, что это временно, что это жертва во имя чего-то большего. Теперь я понимал, что время — это роскошь, которую он у меня украл. Кажется, во мне до сих пор живёт надежда, что когда-то всё станет лучше. Глупая, избитая, как бездомный пёс, надежда. Что вместо пистолета в моей руке будут цветы. Что вместо крови моя одежда будет испачкана… ну, в морской воде? Я даже не мог вспомнить, каково это — чувствовать солёные брызги на лице, а не едкий пот и чужую кровь. Я давно не был на море. Я давно не отдыхал.

Я так устал.

Эта мысль была не мыслью даже — она стелилась серым туманом по сознанию, не давая зацепиться ни за одну другую.

Я медленно побрёл к Генри, тяжело переставляя ноги. Каждый шаг давался через силу: мышцы ныли от постоянного напряжения, в коленях противно хрустело, а ботинки противно чавкали, отрывая подошвы от маслянистой жижи на полу. Я был агентом под прикрытием на протяжении месяца. Кажется, что вечность. Месяц издевательств, недоверия и борьбы за информацию, чтобы они все сейчас разлагались в заброшенном цеху. Я просто не мог сказать ему нет. Эта мысль была унизительной, но она была чистой правдой. Не тогда, когда он — всё, что у меня осталось. Не тогда, когда мне пришлось отречься от своей семьи, выжечь прошлого себя калёным железом, чтобы защитить их. А в итоге вместо борьбы с ВГМ я бегаю по поручениям, рискуя своей жизнью, но не там, где планировал изначально. Я стал тем, кого должен был уничтожать. Ирония судьбы, достойная дешёвого романа.

Генри стоял прямо на входе, ожидая, пока я подойду. Его силуэт чётко выделялся на фоне мутного света, пробивающегося сквозь разбитые окна цеха. Его люди, эти безупречно-мерзкие парни в костюмах, даже не посмотрели на меня, проходя мимо. Они ступали осторожно, обходя лужи крови, словно боясь испачкать лакированные туфли. Спасибо хоть, что уборкой занимаюсь не я. Сегодня. Возможно, завтра он прикажет мне ползать здесь с тряпкой, и я буду ползать.

Я упал перед Генри на колени.

Сил держаться не осталось. Мои ноги просто подкосились, и я рухнул, ощутив, как острый камешек или осколок стекла впился в колено сквозь тонкую ткань брюк. Я смотрел на него снизу вверх, с трудом держа глаза открытыми. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали свинцовые грузила. Не знаю, как я сейчас выглядел, с ужасно сбитым режимом сна, нормально не евший пару дней. Хотя, почему не знаю? Я выглядел жалко. Настолько, что это вызывало ту мерзкую ухмылку на его лице, которую я всегда ненавидел. Она появлялась в уголках его губ каждый раз, когда он видел, до чего я докатился. Для него это было не падение, а победа.

Он присел на корточки рядом со мной. Его движения были плавными, хищными, как у крупной кошки, играющей с добычей. Длинными белыми пальцами, такими чистыми по сравнению с моими грязными руками, он убрал волосы назад. Только сейчас я заметил эту мешающую полоску крови, которая стекала на мой правый глаз. Я научился убивать чисто, ведь Генри не любил грязь, особенно на мне, но кажется, кто-то всё же смог незначительно ранить меня. Так, что я даже не ощутил боли. Хотя я уже давно перестал ощущать её. Боль притупилась, как и все остальные чувства, оставив после себя только глухое, ноющее чувство пустоты где-то в груди.

— Хороший мальчик.

Я ненавидел, когда он так говорил. Я ощущал себя собакой, той самой на привязи во дворе. Тщетно лаю, надрываюсь, чтобы всё равно вилять хвостом позже. Это ощущение было настолько физическим, что мне казалось, я чувствую на шее тяжесть ошейника. Но я ничего не сказал. Даже когда он провёл большим пальцем, специально надавливая на рану, растирая кровь по моему виску. Даже когда он положил свою ладонь на мою щеку, прохладную и сухую, я инстинктивно прижался к ней, медленно закрывая глаза. Это было отвратительно. Это было единственное тепло, которого я был достоин сейчас. Я ненавидел себя за эту слабость, но у меня не было сил бороться даже с самим собой.

— Нам пора домой, мистер Линч.

Его голос звучал мягко, почти заботливо, и это было самой страшной частью представления.

У меня не было дома. Он сам забрал его у меня и привёл в своё логово, пытаясь заставить меня называть его своим домом. Но этого никогда не произойдёт. Я повторял это про себя, как молитву, как последнюю ниточку, связывающую меня с тем, кем я был когда-то.

Ведь дом — это место, где ты можешь расслабиться. Разжать пальцы, сжимающие оружие. Выдохнуть. Закрыть глаза и не ждать удара в спину.

А там, где есть Генри, я не смогу расслабиться. Никогда. Но, поднимаясь с колен по его молчаливому приказу, я понимал, что, возможно, это «никогда» и есть та единственная грань, которую он оставил мне для осознания реальности. Я побрёл за ним, чувствуя, как капли крови с виска падают на воротник рубашки, и позволяя этой липкой, чужой влаге стать очередным слоем той грязи, из которой я, кажется, уже не выбраться.