«Хорошая девочка»
На службе он безбожно задержался: милая и наблюдательная Ноэлль приметила, что старые дела, хранившиеся в подвале, начали совсем хворать — бумага пошла волнами, на переплетах кое-где чуть не грибы проросли. Кэйа взял на себя сортировку древнего архива и так закопался, что просидел до темноты, пока колокола на соборе не пробили полночь. Вымелся из штаба как сор веником, и первые лестницы перепрыгивал через несколько ступеней сразу, а потом огляделся и попал в плен морозной и пронизывающе-сырой ночи.
Ах, какая дивная она была, эта ночь! Ясное небо с пригоршней звёзд в охапке, перешептывание редкой листвы на деревьях, ровный скрип огромных, никогда не устающих мельниц. Осень распустила своё кружево над городом, обняла его, закутала в позолоту, принесла с собой изморозь и туманы, и прелую листву под ногами, и поцелуи первого льда на лужах.
Кэйа снова ускорился — негоже было любоваться закатом года, когда его, только его одного, и ждали в таверне, чтобы налить последний бокал вина в этот вечер, закрыть дверь на ключ и затушить верхний свет. Они с Дилюком только недавно сошлись, решили снова попробовать делить одну жизнь на двоих, и Кэйе не хотелось красть у себя даже секунду драгоценного времени наедине. Какой бы изумительной не была ночь, ждал его тот, кто был во сто крат прекрасней.
Ветер подгонял его в спину и, как лучший шпион, приносил с собой все, что творилось сейчас в Мондштадте. Кто-то жарил чеснок с травами — Кэйа порадовался, что на кухне ещё остались пшеничные лепёшки, кусок ветчины и сыр, голодными они не останутся; в каком-то из домов двигали мебель, видимо, решив начать новый день с чистого листа; где-то играла пластинка с музыкой из Фонтейна. Слышался смех, тихие голоса, звон тарелок и чашек, заливалась лаем собака. Час был поздний, но неспящие полуночники были везде. Напоследок ветер бросил в лицо несколько дождевых капель — и голос, знакомый и родной, но такой ласковый и добрый, что Кэйа, поражённый, сбавил шаг, постарался издавать как можно меньше шума.
Голос Дилюка раздавался из подворотни за таверной, Кэйа мог различить только интонации, но даже они привели его в замешательство: с кем же Дилюк может говорить так? И он схоронился за стенами, слился с тенями, становясь ещё незаметнее, продвигался к цели медленно, но верно. Подслушивать он не собирался, но! Кэйа просто не мог не попытаться узнать Дилюка с новой стороны, не правда ли?
Наконец-то получилось разобрать и слова.
— Я скучал, моя дорогая. Давно не виделись. Прости, что вечно так занят. Обещаю исправиться. Ну, не злись, не злись… Иди ко мне.
Кэйа замер. Попытался проанализировать услышанное, но мозг забуксовал, как телега на раскисшей от грязи дороге. А там, за углом, происходило нечто странное, потому что Дилюк мягко рассмеялся в ответ на что-то.
— Хорошая девочка. Спасибо, что понимаешь.
Голос этой «дорогой» и «хорошей девочки» был так тих, что Кэйа не мог его расслышать, как не старался. Получалось только уловить другое: шорох одежды, скрип порожних ящиков, звяканье ремня.
— Ах, прошу, будь тише, мы же не хотим, чтобы кто-то узнал наш секрет, — сказал Дилюк строго.
Звуки прекратились. Но лишь на секунду — по дереву заскребли ногтями, словно бы, словно бы…
Картина возникла в голове сама собой. Дилюк прижимает к стене таверны эту незнакомку, «хорошую девочку», накрывает ее рот ладонью, и она, во власти томления и желания, беспомощно скребёт ногтями, сгорая от злой, горячей страсти. Интересно, снял ли Дилюк перчатки, что сейчас чувствуют ее губы — жёсткость чужой кожи или трогательный бархат настоящей?..
Даже ревности почему-то не было, даже боли, только внутри занялся такой пожар, что заалела грудь и щеки, стало жарко, словно не поздняя осень сейчас, а дикое, знойное лето. Ах, если бы Кэйа был на ее месте, то делал бы то же самое, потому что Дилюк… Дилюк был с ним слишком заботлив и нежен, слишком аккуратен, он вычертил себе незримые границы дозволенного и никогда их не преступал. Например, он никогда не затыкал Кэйю вот так, никогда не говорил столь повелительно, не…
Почему? Кэйа ведь тоже хотел — вот такого. Ощутить ту власть, которой обладал Дилюк, покориться ей, вложить себя в его руки. Это нечестно. Почему с другими можно, а с ним — нельзя? Он ведь здоровый и сильный мужчина, который может дать отпор, если захочет, а не снежинка, готовая растаять от единственного прикосновения (хотя… иногда… пожалуй, и такое бывало, но это же Дилюк, как не плавиться от него, не таять?!).
— Хорошо. Послушная девочка. Не кусайся. Я вижу, как ты голодна. Сейчас все будет…
Ну, нет. Ничего не будет, знаете ли! Послушные и хорошие девочки уже давно должны спать в своих кроватках на мягких перинах, это он, Кэйа, должен быть там, прижатый к стене, кусающий пальцы… Пробующий их на вкус.
Он почти выпрыгивает из-за угла, краснее помидора, горячее пиро слайма и злее дикого кабана; он выпрыгивает, готовый тотчас же прогнать покусившуюся на святое девицу и устроить Дилюку разбор полетов…
…и видит, как Дилюк, опустившись на колени и нахмурившись, тщательно отсыпает в тарелку консервы, которые недавно завезли в лавку, а рядом с ним, распушив хвост, перебирает лапками дымчато-серая кошка.
Первой Кэйю замечает именно она, и, собственнически зашипев, забирается на плечи Дилюка, устраивается на них дополнительным меховым воротником. Дилюк смеётся, гладит ее по спине, а она выгибается в ответ на его ласку и мурчит, не затыкая стрелять взглядом в человека, который посмел прервать их в интимный момент.
— Что такое? — спрашивает Дилюк, и кошка издаёт тихое и злое «мряяя!».
— Сама ты «мряяя», — обиженно отвечает Кэйа и обесиленно падает на соседний ящик, чувствуя себя заведённо и глупо. Как он вообще мог подумать, что Дилюк… Как он мог представить и поверить…
Дилюк, спустив кошку на землю и подтолкнув к лакомству, присаживается рядом. Кладёт голову на плечо и трется носом о голую кожу, шепчет в ухо: ты задержался, я скучал, ее зовут Сафи, она ведь похожа на сапфир, правда же? Все никак не удавалось вас познакомить. Она хорошая девочка, просто очень ревнивая…
— Я тоже, — роняет Кэйа. И Дилюк моргает, переспрашивая:
— Ты тоже хорошая девочка? Я не знал. Учту.
Глаза у него смеются, но Кэйа все-таки находит в себе силы и достоинство объяснить.
— Я тоже очень ревнивый, как оказалось. Так что в подворотнях тебе разрешено прижимать к стене только меня, понял?
Дилюк кивает: уяснил.
— Так попробуй на практике.
И Дилюк, самый понимающий человек во всем мире, действительно прижимает его к холодному дереву, и Кэйа ждёт, прикрыв веки, когда же, когда же он заткнет его своей ладонью — голой, без перчаток, он видел — но вместо этого губы находят губы, и начинается поцелуй, нежный, глубокий и долгий, и, пожалуй, такой вариант куда лучше и слаще всего ожидаемого.