Холод твоего сердца. 

(Простите! В работе могут быть ошибки! Главное смысл… Автору очень плохо физически и морально, простите меня..хех. Люблю вас, мои сияшки.)

Александр Христофорович понял это не сразу. Сначала была только перемена в тоне,потом лишний взгляд.Потом слишком долгие разговоры, которых раньше не было. 

Николай Павлович начинал чаще задерживаться рядом с Пушкиным, в последнее время, и это уже нельзя было объяснить одним лишь матчем бадминтона, одним лишь интересом к острому слову, к живости поэта. 

В этих встречах появилось что-то личное,и слишком заметное для того, кто привык замечать малейшее изменение в родном лице.

Бенкендорф замечал всё.

Он замечал, как Николай Павлович чуть мягче, когда обращается к Пушкину, а раньше такого не было!

Как дольше задерживает на нём взгляд, и как почти не замечает, что остальные люди в комнате молчат, стараясь не быть лишними. 

Как сам Александр Сергеевич отвечает легко, с той дерзкой улыбкой, в которой всегда было больше смелости, чем осторожности. 

Бенкендорф видел главное. 

Пушкин не отступал. Пушкин не боялся. Пушкин принимал это внимание спокойно, почти с тихим торжеством, будто давно знал цену этим взглядам и умел пользоваться ими без лишнего шума. Он ненавидел графа, и у него получилось найти точку давления. 

Александр Христофорович не сказал ни слова.

Он только чуть сильнее сжал кулаки, когда это понял. Лицо его осталось высеченным из гранита, но внутри уже что-то болезненно кольнуло. 

Он не был человеком, который позволял себе слабость при посторонних. Он умел держать себя в руках.Умел говорить спокойно, когда внутри всё горело. 

Но всё же в тот вечер, уходя из зала, он задержался у окна дольше обычного. Не потому, что хотел смотреть наружу, не хотел, чтобы кто-то увидел его лицо. Оно его выдавало. Его боль. 

Во дворце быстро узнают то, что нельзя. Особенно, если плохо графу. 

Слуги опускают глаза. Чины делают вид, что не слышат. 

В коридорах становится тише, когда Бенкендорф проходит мимо. 

И Пушкин это чувствует тоже,он замечает, как изменилось вокруг него пространство, и как в присутствии Николая Павловича даже воздух будто теплеет, а в присутствии Александра Христофоровича…становится резко, пусто и холодно. Он видит, что между ними пропасть. Видит. Видит и ничего не скрывает.

На его губах появляется та самая ухмылка, едва заметная, лениво-насмешливая.

Он не ревнует, нет. У Пушкина на лице нет ревности. В нём другое. В нём знание. Он знает, что Николай Павлович тянется к нему не случайно. Знает, что Бенкендорф видит это и знает ещё, что боль от этого знания будет тяжелее любого скандала. Ему это нравится. Месть. Подлая и гадкая. 

Так это видео граф. Было ли это на самом деле?

Николай Павлович не замечает, насколько далеко зашло всё это. 

Он продолжает приходить, смеяться и улыбаться там, где раньше только кивал. Он садится рядом с Пушкиным, задерживается рядом с ним дольше, чем требует приличие, и при этом остаётся беспечным, почти светлым. 

В его присутствии видно спокойствие человека, который ещё не понял, что уже ранил другого. 

Николай вообще ничего не подозревал. Он думал, что просто нашел человека, который поможет сделать сюрприз любимому человеку. Пушкин помогал написать императору стихотворение о любви к графу. 

Тот долго хихикал, но при угрозе ссылки, тот сразу собрался и стал учить молодого императора ловить вдохновение. Не в прямом конечно смысле. Ловил только Пушкин леща или мячиком от бадминтона по лбу. 

«За дело!»,—как говорил Николай. 

Бенкендорф начинал в то время отступать.

Сначала он просто реже появляется там, где бывает Николай. Потом реже отвечает на письма. Потом его голос становится сухим, с ноткой холода. Он приходит на доклады, слушает, кивает, отдаёт распоряжения. 

Всё остаётся на месте. Только в нём самом что-то меняется безвозвратно.

Он становится холоднее. Не нарочно. Не из желания наказать, а потому что иначе не может, а когда он видит Николая рядом с Пушкиным, в груди у него сжимается сердце так, что дышать становится тяжело и тогда ему кажется, что лучше молчать. 

Лучше держаться в стороне или сделать вид, будто это не имеет значения!

Но это имеет значение. Для него самого. 

Каждый день.Каждую ночь. Каждую минуту наедине. 

Он возвращается к себе поздно, когда дворец уже засыпает крепким сном. Садится за стол и смотрит на бумаги, но не видит текста. Перед глазами остаётся только Николай Павлович. 

Его руки…взгляд…чуть наклонённая голова, когда он слушает Пушкина.

Пушкин рядом, спокойный, уверенный, живой и что-то вечно ему исправляет в листках. Уже советует что-то..Раньше бы Николай советовался с графом. ..

Александр откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Сна нет. Вообще. 

Он давно уже не спит по-настоящему. Только проваливается в полусознание, из которого снова выныривает. Постоянно проверял Николая рядом в постели. Его сон был всегда тревожным. 

Николай даже пару раз укачивал графа из-за того, что тот практически плакал из-за сна, который наступал и то — редко. 

Сейчас Бенкендорф не спал с Колей. Тот его гнал. Писал даже по ночам, но Александр уже представлял, как в покоях теперь Пушкин. Рядом. Обнимает его государя. Ревность в нем уже разрушила все нутро, оставив лишь дыру в сердце. 

Еда стояла нетронутая уже почти неделю. Вода помутнела в стакане. Он иногда берёт перо, чтобы написать что-то по делу, и тут же откладывает его, потому что рука дрожит сильнее, чем должна.

Он говорит себе вслух, тихо, почти беззвучно в такие моменты что-то ободряющее. 

«Соберись.»

«Это пройдёт.»

«Ты переживёшь и это.»

Но каждое такое слово только глубже вгоняет нож в сердце. 

Он начинал худеть быстро. Не потому что следит за собой, а потому что перестал есть вообще. Сначала убирает завтрак, потом уже и обед. Потом даже вечерний кусок хлеба остаётся лежать нетронутым. 

Вода тоже исчезает из его жизни, почти полностью. 

Он не чувствует жажды., чувствует только тяжесть в груди и пустоту.. пустоту…одну лишь пустоту…в голове, которая растёт с каждым часом. В сердце. Его душа болела. Она изнывала. 

Он садится у стола и смотрит на стену.

И начинает вспоминать разговоры с Николаем Павловичем. Вспоминает, каким тот был, когда ещё смотрел только на него. Без этой новой мягкости в голосе, без отвлечённости, без той опасной живости, которая теперь принадлежала Пушкину, и чем дольше Бенкендорф вспоминает, тем сильнее в нём растёт чувство, что он сам отдал что-то очень важное и даже не заметил, в какой момент это случилось.

И чем сильнее он пытается заставить себя быть равнодушным, тем явственнее становится обратное. Он слышит собственные шаги в коридоре и ждёт, что Николай окликнет его…

Ждёт, что всё вернётся в прежнюю линию, в прежний порядок, где он ещё был нужен не только делом, но и сердцем, но этого не происходит.

Пушкин изредка смотрит на Бенкендорфа с той самой едва заметной, почти сонной внимательностью. В этом взгляде нет прямого торжества. Нет жестокости, но есть понимание, знание чужой боли и это знание особенно тяжело. Потому что от него не защититься.

Однажды,Бенкендорф приходя на очередной доклад,едва удерживается на ногах.Всё вокруг плывёт. Свет кажется слишком ярким, а голова тяжелой. 

(Мысли Бенкендорфа **)

*Как же болит затылок и кажется веки..тяжелеют…Будто бы я сейчас упаду. Не дай Бог! Я не посмею ударить лицом в грязь!*

Он отвечал медленно, почти машинально, и в какой-то момент понимает, что не помнит, о чём только что говорил.

В комнате на секунду становится тихо.

Кто-то зовёт его по имени.

Он пытается выпрямиться, но тело уже не слушается в висках сердце кажется..стучит глухо и тяжело.

Потом всё обрывается. Тяжесть во всем теле и расслабление. Наконец-то. 

Когда он приходит в себя, вокруг уже другие лица. Чужие голоса, руки. 

И только потом, сквозь эту мутную тьму, до него доносится главное. 

Он потерял сознание. Он не ел. Не пил. Не спал. Он провалился почти на ровном месте, без громкого падения, без крика, просто исчез на несколько мгновений, как исчезает человек, у которого кончились силы даже на то, чтобы остаться в собственной жизни. Он даже подумал покончить с собой, но считал это глупостью. Возможно…

И когда Николай Павлович узнаёт, а это происходит через три минуты с момента падения Александра. Он приходит быстро. Почти вбегает и впервые за долгое время на его лице нет уверенности. 

Есть лишь испуг. Настоящий, острый, почти растерянный. Он подходит ближе и видит, в каком состоянии Бенкендорф. Видит иссохшие губы, лицо, на котором не осталось ни румянца, ни прежней твёрдости и в этот момент вся его картинка ломается сразу.

Он опускается рядом.На колени.Так, как не должен опускаться государь, как не должен унижать себя никто, если не чувствует вины до самой кости, но он ощущал. Хотя ни в чем виноват не был. Он не знал, что графа так сильно это доведет. 

Он приказал выйти всем на минутку. 

Бенкендорф же, смотрел на него мутным взглядом. Сначала не понимал, кто это. Потом узнал, и в груди у него что-то рвётся окончательно. Он хочет отвернуться, хочет закрыть глаза, хочет не видеть этой запоздалой боли, потому что она пришла слишком поздно и всё равно уже ничего не исправит.

Николай Павлович говорил быстро, сбивчиво, срываясь на каждом слове.

—Господи прости меня..Солнце…Сейчас же прикажу тебя к себе в покои. Милый мой граф,Боже..Ты холодный..Ты истощен! Я ведь..Я писал для тебя стих! С поэтом. Прости..Я хотел сделать тебе сюрприз! Не хотел, чтобы ты так себя замучал. Я тебе его сегодня прочту. Мы почти прозу написали. Я клянусь тебе. Я люблю тебя!»

Он взял Бенкендорфа за руку очень крепко, почти отчаянно.

«Je t’aime…»

Бенкендорф долго молчал. Слишком долго.По его лицу медленно прошла дрожь. Он пытался сдержаться, но не смог

Слёзы текли тихо,редко, без попытки и спрятаться. Он плакал не громко. Плакал так, как плачут люди, у которых слишком долго не было права на слабость и ощущение нужности. В нём сразу всё. Обида. Усталость. Любовь. Унижение. Надежда. 

Страх, что это всё ещё может оказаться пустыми словами. Страх, что он уже не сможет вернуться к прежнему состоянию, даже если Николай действительно останется.

Николай смотрел на него и впервые не знал, что сказать дальше.

Бенкендорф закрыл глаза. 

Так больно, но рядом с болью стоит другое чувство. 

Тяжёлое, почти мучительное, но живое. 

Он всё ещё любит, и это разрушает его ещё сильнее, потому что любовь не ушла даже после холода, даже после отстранённости, даже после недели почти полного забвения себя и Бенкендорф медленно сжал руку Николая в ответ.

Не сразу.Не уверенно.Но сжал

Потом в комнате снова наступает тишина. Тяжёлая, полная того, что невозможно сказать вслух.

Николай разрешил всем снова войти и отнести графа к нему. Тот был совсем невесомый. Слишком сильно он исхудал без воды и еды. Тем более сна.

Высох, как красная Роза .

Николай приказал лишь написать письмо Пушкину, чтобы тот не трогал их минимум месяц, триста рублей за помощь и разрешение на публикации его сомнительных стихов.

На этом их дружба окончилась. 

Государь отныне, посвящал всего себя лишь одному. Бенкендорфу.