Холмики

В лесу пахло сыростью, грибным ростом и преющим мхом. Зашелестев листвой, выпорхнула сойка, закричала надрывно, предупреждая лесных жителей о какой-то, ведомой ей одной, опасности. Где-то далеко, на бесконечных просторах сибирских болот, квакали лягушки. Зашевелилась трава – прополз кто-то неразличимый, может, крупная мышь, может, ёж. Давно стемнело. Вова мелко задрожал – ветра не было, однако ночь стояла холодная, тонкая кофта совсем не грела, кроссовки давно промокли.

“Холодно”, – пожаловался он.

Скрючившись и обняв себя за плечи, сидел он на особенно уродливой коряге, на том, что некогда было берёзой, такой же, как он, скрючившейся и слабой. Вокруг дремало болото. Бледный месяц освещал слабенькие кривые берёзки. Напротив Вовы, метрах в пяти от него, между двух небольших холмиков сфагнума, из болота торчало мужское тело. По пояс утопая в трясине, мужчина сохранял неподвижность. Его морщинистое лицо, густую спутанную бороду и защитного цвета рубаху покрывал слой ила. Глаза мужчины были закрыты, и можно было бы подумать, что он давно умер, если бы время от времени он громко не вздыхал. 

“Холодно”, – пожаловался Вова, мужчина открыл глаза, взглянул на него, но ответом не удостоил, вздохнул и снова закрыл глаза.

Вздохнул и Вова, поёжился и встал. Под ногами безучастно чавкнула болотина. Он побрёл между берёз, приблизился к небольшому холму, поросшему брусникой, легонько пнул его. Холм чихнул.

“Не тревожь”, – подал голос илистый мужчина. “Спит он”.

“Да пошли бы вы все нахуй” – злобно пробурчал Вова и вернулся на корягу.

Покрытый торфом, слоем мха и кустами брусники, в позе эмбриона свернулся мужчина, образуя холмик. Он глубоко и медленно дышал, холм еле заметно поднимался и опускался. Мужчина был наг, тело его либо не было оформлено до конца, либо с течением времени срослось – голени приросли к бёдрам, бёдра к груди. Из затылка, шеи и плеч тянулись тоненькие грибы, похожие на молочно-белую Коноцибе. Когда холмик чихнул, Коноцибе испуганно спрятались под кожу. В районе таза свёл гнездо вальдшнеп.

Вова снял защитного цвета рюкзачок, пошарился в заднем кармане, достал пачку Мальборо и закурил. Илистый мужчина равнодушно посмотрел на него. Вова показал ему средний палец. Затем встал, сунул окурок в карман и побрёл между однообразных вздымающихся холмиков. Сперва шёл медленно, насвистывая тему из Сопрано, потом ускорил шаг, побежал. Закричала недовольная таким шумным гостем неясыть. Сова точно подала какой-то знак, и сразу лес наполнился разнообразными звуками. Скрипели деревья, пронзительно кричали птицы, им хрипло вторили лисы, разбушевались и громко квакали лягушки. Вова бежал во весь дух. Что-то неведомое принялось высоким тонким голосом напевать песенку, приближаясь то справа, то слева. Вова сдавленно крикнул. Неведомое истерично захихикало и удалилось. Ветки больно хлестали Вову по лицу, он почти выдохся, но тут сзади послышался громкий треск, словно за ним гналось крупное животное, может, медведь. Вова сдавленно захрипел и как мог прибавил скорости. Треск стремительно приближался. Вова споткнулся о корягу, упал лицом в трясину и потерял сознание. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно отключиться, было то, как что-то огромное и бесформенное тащило его за ногу по ночному болоту.

Над горизонтом взошло скупое таёжное солнце и, не дотянувшись до зенита, принялось потихоньку прогревать окоченевшие растения, пробиваясь через толщу тумана. Пробежала росомаха с зайцем в зубах. Бесшумно проскользнула по холодной земле гадюка. Вова очнулся, зевнул. Он лежал во мху, весь покрытый росой, но холода отчего-то совсем не чувствовал. Попытался пошевелиться – получилось не очень, подчинилась только голова. Покрутив шеей и оглядевшись, он понял, что полностью гол и лежит в позе эмбриона на всё том же сибирском болоте, в том же самом месте, где недавно сидел на коряге и курил сигарету. Оглядевшись, Вова понял, что пошевелиться он не способен оттого, что тело его срослось в один большой комочек, прямо как у вчерашнего мужчины-холмика: голени приросли к бёдрам, бёдра к груди, руки к туловищу. Осознав это, Вова ничуть не испугался, наоборот, новая форма тела наполнила его каким-то особенно тёплым, обволакивающим чувством покоя. Напротив Вовы торчал илистый мужчина, смотрел ему в глаза и улыбался. Улыбнулся и Вова. Илистый мужчина прокашлялся и запел:

Пустые щи

Лёгкий пепел на губах

В печной золе

Партизанская судьба

Ночная моль

В родниковом молоке

Беззвучный смех

В самых свежих новостях

Я не настолько мёртвый, чтобы оставаться всегда живым

И меня неизменно повсюду

Несметное множество

Целое множество

Вове стало очень хорошо от знакомых строчек, изнутри его переполняло чувство тепла и уюта, и он задремал.