Холландер/Розанов

Жизнь после каминг аута Шейна родителям действительно разделила их отношения с Ильей на до и после, но не так, как ожидалось. Ожидалось, что они вместе с Розановым наконец-то почувствуют некое облегчение, вдохнут полной грудью. Но получилось иначе… 

Прошло около года их открытых отношений (хотя бы для родителей Шейна). Парни вновь приехали в коттедж, который действительно стал для них укромным ото всех местом. Местом уединения, честности, спокойствия. 

Но вместо счастья в груди Ильи разливалось весь год ныне неизвестное чувство. Это было что-то около зависти. Он завидовал Холландеру, что его родители так спокойно приняли его ориентацию и их единственной реакцией стало извинение за то, что они не создали достаточно комфортную среду, раз их сын не признался раньше. Он завидовал, что его родители банально живы и счастливы, хотя понимал, что сейчас он имеет лучший расклад — никто не будет выносить ему мозг криками и протестами, если они вдруг раскроются. Он завидовал, что его родители действительно ценят его успехи, а не просят с него больше и больше, создавая недостижимую вершину, идеал его карьеры.

Но эта зависть лишь била по груди, тянула ко дну. И с каждым днем он утопал в ней все больше и больше. Утопал, когда они сидели вместе, когда грелись у костра, когда «stupid Canadian woolf-bird» завывала, но уже не пугала, когда они спали в обьятиях дпуг друга, когда ели, когда занимались сексом. Она перманетно впечаталась в его голову, да настолько сильно, что становилась уже не завистью, а скорее тяжелым грузом. 

Все матчи он не мог сосредоточиться ни на чем, от чего хотелось выйти в окно, ведь все ждут от него новых успехов. Он готов был выйти в окно и действительно считал это замечательным вариантом, но пока что не хотел переходить к действиям, ведь из-за них он может сделать больно Холландеру. Он может его разочаровать, а разочаровать кого-то кроме своих родителей ему не хотелось. Приходилось терпеть, продолжать думать, гоняя одно и то же чувство в груди по кругу. 

Мир вокруг встал на другой план. Он стал более серым, чем обычно. Все краски словно потускнели, становлясь лишь серой массой разных оттенков. Именно так все ощущалсь. 

Мысли не отпускали его и в конечном счете утопили в этом печальном океане за этот год. И Шейн это видел. Но не знал что послужило причиной. Он даже не догадывался о тех мыслях, что терзали голову его любимого человека, как червь постепенно разъедая его изнутри. Он просто видел ту неописуемо огромную грусть в любимых глазах, которые потеряои огонек их «соперничества», который всегда был между ними раньше. И он бы мог подумать, что это из-за того что тот его разлюбил, но этот вариант категорично отметался. Тогда что?

В один из жарких летних дней он услышал отказ в сексе от некогда инициативного в этом Ильи. И лишь тогда начал понимать, что дело действительно серьезное. У Ильи был не такой строгий дневной режим, поэтому первые признаки было сложно заметить: проблемы со сном, из-за этого помятый внешний вид, усталый грустный взгляд, который тоже списывался на недосып, долгие отлеживания в кровати, что тоже хотелось списать на недосып. Но именно этот отказ почему то щелкнул в голове Холландера, складывая весь пазл во едино. Розанов не просто чувствовал что-то, он действительно переживал что-то. 

— Илья, я вижу, что с тобой не все нормально. Что с тобой? — обеспокоенный спросил, торопясь за парнем на кухню. 

Розанов долго молчал, что являлось обыденностью, ведь подбирать с самого утра слова на неродном языке было трудно. 

— со мной все хорошо. Я просто устал. — промямлил под нос Илья со своим привычным русским акцентом, тут же запивая сказанное водой. 

— мы обещали друг другу быть честными хотя бы в моем коттедже, — напомнил ему Шейн, подходя ближе и поглаживая аккуратно по спине, подбадривая, — я всегда тут, я помогу. 

Илья даже не повернулся в его сторону, думая о чем то своем. Или формулируя мысль. 

— я в последнее время просто слишком много думаю. О каминг ауте и в целом обо всем, что происходило, — он ненадолго прервался, вспоминая нужные слова, — я завидую твоим отношениям с родителями. Это невозможно для меня. Я не смогу достичь этого, — он прервался, отпивая еще один большой глоток воды, — недавно еще брат писал. Просил вновь денег на свою семью. Но я то все знаю. Но он же мой брат. Я же не могу отказать. И спросил про Джейн, — он остановился, выдыхая и прикоывая глаза, — и я не могу никому из близких рассказать, что люблю не девушку. Они не поймут. Because Russia, — опять выскакивает изо рта. 

Шейн слушал, водил рукой по спине Ильи, успокаивал. Он не мог ничего с этим поделать, потому что понимал теперь, что именно терзало Илью все это длительное время. Теперь он понимал проблему. 

— в мире давно существуют психологи и психиатры…, — Розанов не дал ему договорить. 

— ты серьезно из-за этого считаешь меня больным? Не нужно мне лечение. Это не пройдет. Это так и останется. Потому что это блядский факт моей жизни, который я не смогу пройти, — его тут же заткнули рукой, сжатой в его кудрявых волосах. 

— хотя бы психиатр. Тебе нужно лечение, Илья. Ты не спишь уже нормально. На сезоне держался, честно, так себе. Я это вижу и я за тебя беспокоюсь. Просто дай им хоть один шанс. Мы справимся со всем вместе. Я тебя не заставляю. Я хочу помочь.

Сейчас поцелуй был не на чувствах, а чтобы заткнуть любимого с веснушками, который действительно хотел помочь. Просто для Ильи это было странно. И безумно страшно. Страшно, что люди узнают, что это поменяет их отношения. Теперь его гложит еще и то, что он признался. Признался в том, о чем думал год. Блядский год. В том, что не давло ему спать, в том, что не давало ему спать все это время. 

Стало немного легче, что теперь он не один об этому всем думает. Но это не изменило гомофобию родной страны за секунду. Было бы все так просто.

На следующей неделе Шейн насильно записал Илью к психиатру, долго перед этим уговаривая хотя бы на один сеанс. Уже на приеме Розанов чувствовал себя неуютно, отвечая на множество неудобных вопросов врача, а после них последовал еще один прием, и еще один. А потом выписали таблетки. Антидепрессанты, серьезно? Еще бы платочек дали, ей богу. Розанов не доверял врачам, не доверял таблеткам, потому что с детства вдалбливали «ты должен быть сильным, ты должен сам со всем справляться, психиатры заморские — одна халтура». И он верил. А сейчас сидит в коридоре клиники с рецептом. 

Шейн сидел рядом, поглаживая по руке. Успокаивал сразу их двоих. Все оказалось хуже, чем ожидалось. Все оказалось в разы хуже. Но они справятся. Илья справится, а он просто будет всегда рядом. 

В тот же вечер Шейн прогуглил все методы помощи. Он изучил всё: от честныж разговоров, как их заводить, как не задевать травму, как аккуратно спрашивать про состояние, до маленьких действий, которые помогут. Шейн безумно волновался. Наверное даже больше чем сам Илья. Парень хотел знать, что делать. Хотел знать, как помочь Илье это пережить. Потому что любил его больше всего. 

А от таблеток лучше не становилось. Куря в очередной раз на балконе, он чуть не перекинул ноги и не спрыгнул. Сейчас хотя бы силы на это есть. Но он остановилсч. Не ради себя, а ради Шейна. Ради Шейна, который видел все его страдания и старания в том числе, который сейчас был в соседней комнате. И поддерживал всегда. Он не переживет этот прыжок. 

Темный, холодный город навевал страх быть потерянным окончательно. Вторая сигарета в руках дотлела до фильтра, пуская пепел по ветру. Надо возвращаться. Надо вернуться хотя бы для того, чтобы теплые объятия Шейна помогли ему сбежать от вновь угнетающих мыслей. Удивительно, но даже маленькие прикосновения от его парня помогали ему справиться со всеми тревожными мыслями. 

Шейн ощущался для него как дом. 

Холландер все это время был рядом. Был рядом не только физически. Он действительно переживал за своего парня. Он сидел с ним все это время, оставляя его одного только в туалете и на перекурах. Все время старался проводить с ним. Все время винил себя, что не доследил, хотя его вины почти не было. Холландер всегда давал таблетки с горячим чаем. Всегда напоминал о том, что рядом. И действительно был. 

В очередную ночь Розанов уснул у него на груди, обнимая. Вроде обычный жест, но столько в этом было любви, благодарности. Шейн прокручивал недавний монолог Ильи. Прокручивал то, как у того дрожали руки, когда он в очередной раз проговаривал то, что чувствовал (или пытался чувствовать) сегодня. У самого накатывали слезы. Он делает недостаточно. Он делает слишком мало. Нужно стараться больше. Нужно настоять на психологе. 

Будто его присутствия в жизни этого грустного русского было недостаточно. Будто он должен был стать всей его жизнью. Чем и стал. Действительно стал за все то время, что они лечатся. Стал всей жизнью для Ильи. Стал надежной опорой. Стал причиной отложить прыжок из окна на подольше. Любовь Холландера спасала лучше любых таблеток. 

И постепенно Розанову действительно стало легче в большинстве своем от поддержке Холландера. В какой-то момент он насовсем слез с таблеток по показаниям врачей. В какой-то момент их разговоры стали веселее, чаще. В разы чаще и чище. В какой-то момент сигареты закончились насовсем. И глаза… 

Долго Холландер не верил. 

Они действительно смогли. Смогли пережить эту депрессию. Угнетающую, горькую, противную. Смогли выйти вместе из этого. Смогли остаться вместе, сохранить искру их отношений, вернее, зажечь ее друг в друге заново. 

— спасибо. Я бы наверное без тебя не смог. 

— все хорошо. Ты смог. 

— только благодаря тебе. 

Говорили они это, лежа в объятиях друг друга перед сном, пока за окном постепенно начинает рассветать.