Hogwartsau

В коридорах Хогвартса стояла особая тишина, что появлялась только в конце учебного года. Не гулкая, а вязкая, наполненная смешанным запахом пыли, летней травы снаружи и теплой выпечки из кухни.

Выпускники собирали чемоданы, сдавали книги в библиотеку, оставляли друг другу записки на пергаменте. Кто-то из младших уже строил планы на лето, а старшие — всматривались в башни и коридоры чуть дольше обычного, пытаясь запомнить каждый угол.

За большим обеденным столом Минхо и Чан обсуждали будущее почти беззаботно: они никогда не показывали своей тревоги. Сэм, вдалеке от гриффиндорцев, говорил серьезно — с особым огнем в глазах рассказывая, как ему предстоит отправиться в Китай, в заповедник, где держат редких китайских огнеглазов.

— Ты не представляешь, — говорил он, несдержанно размахивая руками, — У них крылья переливаются так, будто на них лежит живое пламя. Я смогу наблюдать, как они выводят детенышей. Это… это работа всей жизни.

Феликс верил. Феликс слушал и улыбался, хотя внутри у него все сжималось от мысли о том, что Сэм будет где-то далеко. Это казалась почти невыносимой пыткой, которую нужно было пережить ради счастья близкого человека.

Хенджин в этот вечер был удивительно спокойнее обычного. Днем он сидел за столом слизеринцев, вешаясь на Феликса с нескрываемым жаром, а позже — последний раз отдыхал у окна в общей гостиной, пальцами машинально крутя перо и наблюдая, как за окнами постепенно загораются заколдованные фонари. Когда Феликс подошел, он даже не удивился.

— Завтра все закончится, — сказал Хенджин, тихо ухая от веса стройного тела, что опустилось ему на колени. Голос его был таким нейтральным, будто они просто обсуждали погоду. — И начнется новый этап нашей жизни.

— Твоей, — заметил Феликс, скрестив руки на коленях. Потому что он оставался в этих стенах еще на год. Несколько мгновений они сидели молча, если не считать недовольный выдох Хенджина, который хотел что-то возразить, но не имел сил на это столь поздним вечером. В уютной тишине они просто слушали как где-то внизу смеются и прощаются младшие курсы.

— Ты ведь уверен в своем решении? — тихо спросил Феликс.

— Аврорское стажирование? Это же работа в министерстве, — Хенджин беззаботно пожал плечами. — Говорят, будет тяжело. Но… мне кажется, что это правильный путь.

Феликс кивнул, и снова наступила тишина. Только где-то в глубине замка что-то продолжало уютно шуметь.

— А ты? Хотел бы я, чтобы это лето мы провели вместе, — Хенджин уткнулся в светловолосую макушку, глубоко вдыхая приятный аромат яблок и легкой свежести. Феликс заерзал на его коленях, устраиваясь поудобней. Он потянулся к руке Хенджина, мягко хмыкнул и переплел с ним пальцы, крепче сжимая их в своей хватке.

— Лето я проведу в лавке родителей, милый. Помогу с зельями, — Феликс усмехнулся, когда Хенджин уязвимо заскулил из-за ласкового обращения, и тихо продолжил. — Они будут довольны. Я хотел заняться чем-то другим, но пока что лучше буду делать то, чего хотят они. 

Хенджин склонил голову на бок, его взгляд стал мягче.

— Я подожду. 

Феликс вдохнул, словно собираясь с силами.

— Летом я свяжусь с тобой. Хочу, чтобы мы официально встретились. С моими родителями. Чтобы ты… ну… знал, в какой дом собираешься войти, — его голос дрогнул, но он не отвел глаз. — А потом… к концу лета я хочу переехать. Когда ты начнешь стажировку.

Хенджин молчал, только уголки его губ дрогнули. Потом он протянул руку и осторожно заправил прядь серебристых волос Феликсу за ухо.

— Это звучит как план.

— Знаешь что еще звучит как план? — Хенджин удивленно заерзал на месте от горячей искры в чужом голосе. Феликс, с довольной улыбкой на губах, повернулся на его коленях полубоком, опуская голову на чужое широкое плечо. — Наш первый раз. Ты и я. В нашем доме. В нашей спальне. На наших новых простынях.

— Феликс… — тот захихикал от глуповатого выражения на красивом лице Хенджина. Юноша явно растерял все слова, восторженно рассматривая веснушчатое лицо. — Я… Ты… Ты уверен?

— Уверен, — Феликсу хотелось подшутить, но именно к этой теме Хенджин всегда относился с особой серьезностью. «Только среди лепестков роз и в свете ароматических свечей, принцесса» говорил он, когда чужая прохладная ладошка со стойкой уверенностью пыталась залезть к нему в боксеры.

— Змеючка, не будь такой хитрой и соблазнительной, а то я просто не доживу до конца этого лета.

— Придется, Хван.

— Снимите уже комнату, а… — уставший после сбора собственных вещей, Сэм плюхнулся на диван неподалеку от них, с наигранным отвращением морща лицо. — Вы такие приторно-сладкие, что я теперь обдумываю все свои жизненные поступки в попытках понять где мы свернули не туда.

Феликс и Хенджин не ответили ничего, но тишина окружила их атмосферой уютного спокойствия. Снаружи ночь уже окончательно вступила в права. В коридорах еще долго горели свечи, кто-то до утра писал письма, кто-то в последний раз бродил по темным лестницам.

Поезд отбывал ранним утром. Перрон утопал в сером свете, будто само небо еще не проснулось. Феликс шагал рядом с Хенджином, неся в руках аккуратно застегнутый саквояж, его шаги были легкими, но взгляд упрямо уходил вниз, словно он не хотел встречаться глазами с тем, что ждало его в ближайшем будущем.

Сэм, чуть отстав позади, догонял их — руки в карманах, походка беззаботная, но по глазам было видно: он тоже чувствует напряжение.

— Ты слишком много думаешь, — тихо сказал Хенджин, нагибаясь к Феликсу так, чтобы слова растворились в гуле вокзала. — Все будет хорошо.

Феликс усмехнулся уголком губ.

— Главное, чтобы ты сам в это верил.

Хенджин пожал плечами, но в его тоне звучало железо:

— Верю. В нас.

Сэм догнал их, сунул Феликсу в руку маленький бумажный пакет с жареными каштанами.

— Чтобы дорога не показалась слишком долгой, — и, наклонившись к уху, добавил: — А еще, чтобы у тебя было занятие, пока ты будешь думать, как не потерять свою маску перед родителями.

Феликс фыркнул, но в груди стало теплее. Он знал, что Сэм всегда был рядом в те моменты, когда мир становился слишком тяжелым.

В вагоне было тихо: только редкий стук колес да легкое потрескивание проводов над крышей. Феликс сидел у окна, глядя, как за стеклом сменяются пейзажи — сначала поля, блестящие золотом под лучами проснувшегося солнца, потом леса, спящие в тени ветвей, потом деревни, сливающиеся в одно длинное воспоминание. Он ловил себя на том, что все кажется нереальным: он едет домой, в тот самый дом, где стены холоднее зимнего ветра, а каждая беседа превращается в экзамен.

Хенджин сидел напротив, рядом с Сэмом, спина его была прямой, руки сцеплены на коленях. Он выглядел так, будто готовится к дипломатической встрече на уровне Министерства, но глаза выдавали — внутри него бурлило беспокойство.

— Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? — тихо спросил Феликс, почти не отрывая взгляда от окна.

— Что хочу?

— Пройти через это, — голос дрогнул. — Встретиться с ними.

Хенджин усмехнулся, но взгляд его стал серьезным.

— Феликс, я прошел сквозь лабиринт в Хогвартсе, бился с вещами, которые должны были меня сломать. Думаешь, я испугаюсь твоих родителей?

Феликс покосился на него:

— Поверь, иногда они хуже любого испытания.

Сэм, вмешался лениво, но с тем самым оттенком иронии, который всегда разбавлял их разговоры:

— Ну, братец, у тебя есть шанс доказать, что твой гриффиндорский характер не только для дуэлей. Тут придется драться словами.

— Это я умею, — отозвался Хенджин, и глубоко сомневающийся Феликс заметил, как на его губах появилась знакомая тень улыбки — та, что всегда означала: «я справлюсь».

Поезд остановился еще спустя несколько долгих минут. Перрон встретил их гулом, торопливыми шагами и шелестом одежд. И среди всего этого их ждали две фигуры, которых Феликс не мог не заметить: строгие силуэты, замершие чуть поодаль.

Отец стоял прямо, как мраморная колонна, сложив руки за спиной, с холодным, выверенным взглядом в темных глазах с европейским разрезом. Мать — в элегантном пальто, светлая шляпа подчеркивала ее безупречность; ее узкие глаза феникса скользнули по сыну, а потом задержались на Хенджине.

Феликс сжал пальцы Сэма, как будто в этом касании можно было спрятаться от всего мира. Но тот лишь крепко пожал его руку и кивнул — вперед.

Хенджин шагнул навстречу первым. Он взял чемодан Феликса в одну руку, второй легко коснулся его плеча, будто защищая. И только потом — сдержанно, с учтивым поклоном — обратился к родителям:

— Господин, госпожа Ли, — голос был ровным, поставленным. — Позвольте представиться. Хван Хенджин.

Отец скользнул по нему взглядом — медленно, как будто взвешивая каждую деталь: осанку, одежду, тон голоса. Мать чуть приподняла подбородок; ее губы дрогнули, но неясно — от одобрения или скепсиса.

— Мы наслышаны, — сухо произнес отец. — Вопрос в том, стоит ли нам быть рады знакомству.

Феликс сжал руки сильнее, но Хенджин даже не дрогнул.

— Я надеюсь, что сумею это доказать, — сказал он и выдержал паузу, глядя прямо в глаза. — И не словами, а поступками.

Тишина между ними повисла густая, как утренний лондонский туман.

Дальше был разговор — длинный, осторожный, словно шахматная партия, где каждая фраза могла стать решающей. Отец задавал вопросы об учебе, о планах, о будущем. Мать вмешивалась, когда Хенджин говорил слишком горячо, — и в ее взгляде мелькала странная искра: она, кажется, видела в этой горячности что-то близкое, родное.

Феликс сидел рядом, с каждым словом все сильнее чувствуя, как его собственное сердце рвется на части. Ему казалось, что родители оценивают не только Хенджина, но и его самого — его выбор, его жизнь.

Сэм — единственный, кто не позволял этой тяжести задавить. Он то вставлял легкую реплику, то переводил разговор в сторону, то просто смотрел на Феликса так, будто напоминал: «Ты не один». Словно он знал его родителей уже давно. Словно уже стал частью светской жизни семьи Ли. Словно всегда был рожден именно для этого.

Тяжелый вечер заканчивался еще более тяжелым прощанием. Улочка, на которой находилось заведение, геле они уединились, была полна людей, но для них троих — Феликса, Хенджина и Сэма — мир сжался до одного момента.

Феликс стоял между братьями, не зная, кого обнять первым. Грудь сжималась так, что трудно было дышать.

Сэм шагнул вперед, заключил его в объятия — крепкие, дружеские, но от этого еще более болезненные.

— Я всегда буду рядом, — прошептал он. — Даже если расстояние будет огромным.

Феликс кивнул, но голос предал его, слова застряли в горле.

Хенджин подошел последним. Его объятие было другим — полным обещаний, тихой ярости против самой судьбы. Он наклонился к уху Феликса:

— Я не дам тебе потеряться. И за братом тоже прослежу. Ты мне веришь?

Феликс зажмурился, прижимаясь к нему.

— Верю.

И когда машина тронулась, увозя его домой, сердце Феликса знало: это только начало.