Хитрый дед
Записки сельского фельдшера
Случилась эта история лет восемь назад. Мишка Соколов, мужик видный, косая сажень в плечах, вернулся в Заречье после двадцати лет мытарств на чужбине. Поехал когда-то за легкой долей, за звонким рублем да за яркими женщинами. А вернулся - как волк битый. Волос седой, глаза пустые, колючие, рот вечно в нитку сжат. Баба его бросила, обобрала до нитки, вот он к отцу своему, Матвеичу, в старый пятистенок на краю села и прибился.
Устроился на нашу пилораму, да так и жил. Утром с топором в лес, вечером на печь. Ни с кем словом не обмолвится, словно заледенел изнутри.
Матвеичу тогда уж за семьдесят перевалило. Старик он был крепкий, жилистый, из тех, что и в стужу без шапки за дровами бегают. Но смотрел он на сына, и сердце у него кровью обливалось.
Приходит ко мне как-то Матвеич. Сел на кушетку, шапку-ушанку в руках мнет, а сам в пол смотрит.
- Семёновна, - говорит тихо так, глухо. - Не могу я.
Поднимает на меня глаза, и вижу я в них такую тоску отцовскую, что аж дышать больно стало.
- Семёновна, Мишка мой, как дерево сухое стал. Ходит, ест, топором машет, а внутри - труха. Зачерствел. Бабам не верит, людям не верит. А напротив нас Варвара живет. Вдова. Ты ж ее знаешь?
Как не знать Варвару. Сорок восемь годков бабоньке было. Тихая, как речка поутру. Ни в сельпо лишний раз не посплетничает, ни на праздниках в клубе не пляшет. Хозяйство держит, корову, да шьет на заказ. Глаза у нее серые, глубокие-глубокие. И я ведь давно примечала: как Мишка мимо ее двора пройдет, она за занавесочкой-то замрет, и смотрит вслед, пока он за поворот не скроется. А он - хоть бы раз голову повернул! Идет, сапогами грязь месит, никого не замечает.
- Так вот, Семёновна, - продолжает Матвеич, вздыхая. - Я ж вижу, как она ему узелки с едой на крыльцо кладет, чтобы он на делянку брал. А он думает, это я! Слепой теленок. Вчера сказал ему: «Смотри, какая Варвара баба справная, может, сошлись бы?». А он как зыркнет! «Хватит с меня баб, - говорит. - А эта... мне и даром не нужна. Ни кожи, ни рожи, ни разговора».
Ох, и разозлилась я тогда.
- И чего ты от меня хочешь? - спрашиваю, наливая Матвеичу воды.
- Грех на душу возьми, Семёновна. Скажи Мишке, что слег я. Что сердце у меня ни к черту, и уход мне нужен ежечасный.
- Да ты с ума сошел! Не буду я диагнозы выдумывать!
- А я тебе дров на зиму наколю! - старик аж подался вперед. - Семёновна, ну Христом Богом прошу! Если он с Варькой лоб в лоб не столкнется, он же так бобылём и сгинет!
Долго мы препирались. Ох, не люблю я вранья. Душа не на месте была. Но уж больно жалко мне их всех стало. Жизнь-то у нас одна...
В общем, на следующий день пошла я к ним. Мишка как раз с пилорамы вернулся. Захожу в избу - пахнет махоркой, сыростью да немытой посудой. Мужики одни живут, оно и понятно. Матвеич на печи лежит, охает так, что хоть в театральное училище его отправляй.
Послушала я его трубкой деревянной для вида, губы поджала, головой качаю. Мишка стоит у двери, огромный, плечистый, а в глазах - страх детский заплескался.
- Что с батькой, Валентина Семёновна? - голос дрожит.
- А то, Михаил, - говорю строго, - что износил мотор свой батя. С этого дня - строгий постельный режим. Покой, бульоны, да уход женский нужен. А я на три деревни одна, каждый час бегать к вам не смогу. Ищи, кто присмотрит. Иначе… - тут я паузу сделала и вздохнула так тяжело.
Мишка побелел.
- Да где ж я возьму? Я на смене с зари до заката!
Матвеич с печи слабым голосом застонал:
- Варвару попроси, сынок… Она баба добрая, не откажет соседке-то…
Видели бы вы Мишкино лицо. Желваки так и заходили под щетиной. Не хотел он никого в свою конуру пускать, а деваться-то некуда. Отца любит.
Пошел он к Варваре на поклон. Как уж просил, не знаю. Только с того дня Варвара стала к ним ходить.
И вот, милые мои, началось в этой старой избе преображение. Я к ним каждый день наведывалась, давление «больному» мерить. Захожу и диву даюсь. Полы намыты так, что половицы светятся. На столе скатерть чистая. Пахнет борщом наваристым, да хлебом свежеиспеченным.
Варя всё делала тихо. Ни лишнего слова, ни суеты. Ступает в своих валеночках мягко, словно кошечка. Придет, печь растопит, деда накормит, рубахи Мишкины, что в углу кучей валялись, перестирает и на веревке во дворе развесит.
Мишка первое время дичился. Придет с работы, сядет в угол, злой, насупленный. А она ему тарелку горячую молча поставит, хлеб нарежет и уходит. Смотрю я на них и думаю: вот ведь как бывает. Ищут люди любовь где-то за тридевять земель, а она рядом ходит, в выцветшем платочке, и смотрит на тебя так, что сердце щемит.
Прошел месяц. Стал наш Мишка оттаивать. Заметила я, что он всё чаще взгляд на Варваре задерживает. Как она тесто месит, как рукава закатывает, обнажая белые, крепкие руки. Как прядь волос выбивается из-под платка, а она ее тыльной стороной ладони поправляет.
Один раз пришла я вечером, стою в сенях, валенки от снега обметаю. Слышу - разговор.
- Ты бы, Варвара, отдохнула, - это Мишка говорит. Голос не колючий уже, глухой, бархатный. - Заездил я тебя со стариком своим.
- Да какая усталость, Миш, - отвечает она, и слышно, как посудой звенит. - Мне в радость. Дом-то живым духом полнится.
Заглянула я в щелочку. Стоят они посреди кухни. Он на нее смотрит не отрываясь. И столько в этом взгляде было… Как изголодавшийся человек на краюху хлеба смотрит.
Подумала я тогда: ну всё, слава Богу, сладилось. Пора Матвеичу «выздоравливать».
Но человек предполагает, а жизнь, она всё по-своему крутит.
В тот день прибежала я к ним, чтобы Матвеичу сказать: всё, завтра говорю Мишке, что пошел ты на поправку.
Открываю дверь и замираю.
Посреди кухни стоит Мишка. Он с делянки раньше времени вернулся - трактор у них сломался. А посреди двора Матвеич, забыв про «умирающее сердце», лихо колет дрова, только щепки летят.
Мишка бледный как полотно. Руки в кулаки сжаты. А у печки стоит Варвара, в руках таз с водой держит.
- Ах вы… - Мишка задыхался. Лицо у него пошло красными пятнами. - Спектакль устроили?! Издевались надо мной?!
Матвеич топор бросил, шапку стянул:
- Сынок, да ты пойми, я ж для тебя…
- Молчать! - рявкнул Мишка так, что у меня в ушах зазвенело. А потом повернулся к Варваре. Глаза у него стали черные, злые. Обида взыграла, что его, мужика взрослого вокруг пальца обвели.
- А ты?! - бросил он ей прямо в лицо. - Подстилалась тут, полы намывала? Думала, раз батя больным прикинется, я от безысходности на тебе женюсь? Да кому ты нужна! У меня там женщины были - тебе и не снилось! А ты в душу лезешь, хитростью взять решила!
Ох, батюшки, как ножом по сердцу полоснул. Я аж вперед шагнула, чтобы прикрикнуть на дурака, да не успела.
Варвара не вздрогнула. Не заплакала. Не стала оправдываться или кричать в ответ. Поверхность воды в тазу у нее в руках мелко-мелко задрожала. Она медленно поставила таз на лавку. Вытерла мокрые руки о передник.
Подошла к нему близко-близко. Подняла свои серые глаза. И столько в них было достоинства, столько женской, непробиваемой силы, что Мишка вдруг осекся.
- Дурак ты, Миша, - сказала она тихо-тихо, но так, что каждое слово как гвоздь в доску вошло. - Женщины у тебя были… А человека, видать, ни одного не встретил.
Повернулась, накинула свою старую курточку, открыла дверь и ушла в метель. Скрипнула калитка, и только ветер завыл в трубе.
Тишина в избе повисла такая, что было слышно, как ходики на стене тикают. Тук-тук. Тук-тук.
Мишка постоял с минуту, тяжело дыша. Потом оглянулся. На столе - миска с горячей картошкой, от которой пар идет. На веревке - его чистая рубашка. В доме тепло, пахнет домом, уютом, жизнью.
И вдруг он как-то разом осел. Вся его злость, вся его гордыня будто лопнула, как мыльный пузырь. Он тяжело опустился на табурет и закрыл лицо своими огромными ручищами, испачканными в машинном масле.
Вечером, через пару дней, сижу я у себя в медпункте, записи в журнал вношу. Стук в дверь. Заходит Мишка. Глаза красные, на волосах снег не тает.
- Семёновна… Дай валидолу. Жжет тут.
Он ударил себя кулаком в грудь.
Я встала, налила ему не валидолу, а простой теплой воды.
- Пей, Миша. Только не сердце у тебя болит. Совесть твоя оттаивать начала. Больно?
Он кивнул, обхватив стакан двумя руками.
- Она меня не простит, Семёновна. Я ж ей прямо в душу плюнул. Прав батя… ослеп я. Слепой дурак. Как же пусто дома без нее, Семёновна… Как в могиле.
Я села напротив, вздохнула.
- А ты знаешь, Миша, чьи это носки шерстяные ты третью зиму носишь? Те, что батя тебе якобы на рынке купил?
Он поднял на меня непонимающий взгляд.
- Варвара их вязала. Ночами сидела, когда ты тогда воспалением легких маялся. А мёд, что тебе на делянку батя собирал? С ее пасеки. Она тебя, дурака, всю жизнь любила. Не за что-то, а вопреки всему. А ты…
Любовь, Миша, она не всегда фейерверк. Она бывает как печка русская. Пока разгорится - дымит, чихает. Зато потом всю ночь греет, не дает замерзнуть.
Встал он. Воду не допил. Повернулся и молча вышел в ночь.
Что уж он ей говорил, как прощения просил - того я не знаю. Это их тайна, милые мои. Туда лезть не гоже.
Но наступила весна. Зажурчали ручьи у нас в Заречье, снег осел, потемнел. Иду я как-то мимо дома Матвеича. Гляжу - калитка настежь. Во дворе Мишка крыльцо новое ладит, доски рубанком строгает. А на крылечко выходит Варвара. Помолодевшая лет на десять, глаза светятся. Выносит ему кружку с квасом. Он рубанок бросил, подошел, кружку берет, а сам второй рукой ее за талию обнимает и в макушку целует. Так бережно, так нежно, словно она хрустальная.
А на завалинке Матвеич сидит, трубку покуривает, щурится на весеннее солнышко. Увидел меня, подмигнул хитро и палец вверх поднял.
Вот и думай потом, что в жизни важнее. Праведная правда, от которой мороз по коже, или маленькая ложь во спасение, что два одиночества мостиком связала?
Ваша Валентина Семёновна
Записки сельского фельдшера