Хитиноое сердце дьявола.

И мы крутимся, как балисонг;

Катимся вниз колесом, как дыма кольцо.

Глаза мне затмил горизонт,

Но сердце всё видит, как COMME des GARÇONS!

Алфедов сидел за своим столом, гоняя по дну стакана последние капли дешевого виски, и тёмное стекло отражало его лицо – лицо человека, давно переставшего считать себя живым. Бар вокруг него был сырым и запустлевым, как старые больные животные: тусклые огни мерцали сквозь клубы дешёвого сигарногл дыма, пол был липким от пролитого пойла, а за стенами гудела равнодушная, бесконечная ночь окраин галактики. Он не считал выпитое. Не считал дни. Не считал ничего, кроме одного-единственного имени, которое жгло его изнутри.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, но он не поднял головы. Ему было всё равно, кто вошёл – ещё один пьяница, ещё один наёмник, еще один, ищущий забвения на дне бутылки. Здесь, в этом углу космоса, все были тенями. Все были обломками. Все были мертвы, просто ещё не знали об этом.

Но затем он почувствовал это. Лёгкое колебание воздуха —– едва уловимое, почти неощутимое, но он научился чувствовать такие вещи за годы, проведённые рядом с психиком. Едва заметное изменение в потоках энергии, тонкая рябь, которую он когда-то не замечал, а теперь ощущал кожей, костями, каждым нервом своего истерзанного существа. Он поднял глаза. И мир на мгновение замер.

В дверном проёме стоял Секби. Тёмный протосс был так же мрачен и таинственен, как и в их предыдущие встречи – но теперь в его облике было что-то иное, что-то, от чего у Алфедова по спине пробежал холодок. Тяжёлые коричневые волосы свисали с его плеч до самого пола, будто умирающего дерева, и в них путались тени. Узкие вытянутые зрачки почти не были видны – глаза заволокло дымом, густым и едким, словно сам протосс горел изнутри медленным, вечным огнём. Одет он был в тяжёлые обрывки одежды, в которых угадывались остатки древних одеяний, истлевших от времени и пепла. Но глаза смотрели на Алфедова с пронзительной печалью, когда хотел сообщить что-то и хорошое, но и плохое. Плохое перекроет хорошее. Всегда. Он был один, без сопровождения, и уже одно это говорило о том, что дело, приведшее его сюда, в эту дыру на краю мира, было невероятной, вселенской важности.

– Алфедов.

Его голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, омывая разум холодной, трезвой волной, счищая с него всю выпивку за раз – Ты ищешь смерть, но она не ищет тебя. Твой путь ещё не окончен.

Алфедов усмехнулся. Недобро так, с ухмылкой, как усмехаются люди, у которых давно не осталось ничего, кроме горечи и дна стакана, – Сееекби... – нарочито растягивая имя как жвачку, что этот человек о нем знает? – Пришёл прочитать мне проповедь? Пришёл спасать мою душу? – Он поднял стакан, посмотрел сквозь него на тусклый свет, потом поставил обратно. – Опоздал. Она умерла много лет назад. На Тарсонисе. Вместе с ним. Убирайся.

– Я пришёл не за твоей душой. Я пришёл показать тебе то, что изменит всё. То, что ты должен увидеть, прежде чем сделаешь последний шаг. Тот шаг, который ты готовишься сделать. Тот шаг, после которого не будет ни прощения, ни возврата.

Алфедов хотел возразить. Хотел выругаться, встать, вышвырнуть этого светящегося призрака из бара, из своей жизни, из своего горя. Но Секби уже двинулся вперёд – бесшумно, плавно, как тень, он коснулся его лба своим длинным, холодным пальцем. И мир исчез.

Он увидел Джаста. Нет, он увидел Короля Клинков. Того, кем Джаст стал. Он стоял на вершине огромного живого улья, возвышающегося над бескрайними просторами Чара, и красное солнце пустыни жгло его чёрную бронированную кожу. Вокруг него, до самого горизонта, простирались миллионы зергов: послушных, безмолвных, ждущих одного-единственного приказа. И он был один – запертый в тюрьме из собственной плоти. В его глазах, пылающих жёлтым огнём, не было ничего человеческого. А затем видение изменилось, и Алфедов увидел тьму – но не просто отсутствие света, а живую, дышащую, мыслящую субстанцию, которая шевелилась и тянулась ко всему сущему. Из этой тьмы выходила фигура: огромная, парящая, сотканная из чистой, первозданной ненависти, с горящими красным глазами, в которых отражались гибнущие миры. Она тянула руки ко всему живому, и всё, к чему она прикасалась, обращалось в пепел. Протоссы. Люди. Зерги. Миры. Звёзды. Всё гибло, всё корчилось в агонии, и не было никого, кто мог бы это остановить.

– Это Амун, – раздался голос Секби в его сознании, – Падший ксель’нага. Древнее зло, что было запечатано в бездне тысячелетия назад. Он пробуждается, Алфедов. Он уже тянется к реальности. И если он восстанет, всё живое будет уничтожено. Всё. До последней искры.

– При чём здесь я?

– Существует древний аретефает, осколки ксель’нага. Собрав их вместе, можно очистить заражённую сущность. Не убить Короля Клинков. Исцелить его. Вернуть того, кого ты потерял. Того, кого ты оплакиваешь каждый день и каждую ночь.

Алфедов резко открыл глаза, и мир вернулся к нему с удушливой, болезненной резкостью: тусклый свет, запах спиртного, липкий стол, стакан, в котором уже ничего не осталось. Секби стоял перед ним, неподвижный, как изваяние, и ждал.

– Ты хочешь, чтобы я спас его? После всего, что он сделал? После миллионов смертей? После того, как он стал чудовищем, которого боятся даже зерги?

– Я хочу, чтобы ты спас вселенную. Но для этого нужно спасти его. Если Войдмен погибнет, Амун победит. Его сила, его связь с Роем – динственное, что может противостоять тьме. Убьёшь его – и все мы обречены. Не убьёшь – и, возможно, обретём шанс. Один-единственный шанс из миллиарда.

Алфедов молчал. Он смотрел на стакан, на пустое дно, на свою собственную, изломанную, измученную жизнь, и внутри него что-то боролось. Ненависть против надежды. Отчаяние против веры. Пустота против тепла.

– Он предал меня. Он стал тем, кого я должен ненавидеть. Тем, кого я должен уничтожить.

– Он не предал тебя, – тихо произнёс Секби. – Он был предан. Брошен. Погребён заживо в собственном теле. Ты знаешь это. Ты всегда знал это. И ты знаешь, что где-то там, под слоями хитина и ярости, всё ещё живёт тот, кого ты любил. Тот, кто называл тебя братом. Тот, кто отправил тебе одно-единственное слово перед тем, как тьма поглотила его. Твоё имя. Он произнёс твоё имя, Алфедов. Даже когда весь мир отвернулся от него, он позвал тебя.

Внутри Алфедова, где-то глубоко под слоем ненависти, усталости и спиртного, загорелась искра. Искра надежды. Искра веры. Искра любви, которая, как он думал, давно умерла, но оказалось – лишь спряталась, затаилась, ждала своего часа. А что, если Джаста действительно можно вернуть? Что, если тот человек, которого он любил больше жизни, всё ещё жив – запертый в тюрьме из хитина и ярости, но живой? Что, если ещё не всё потеряно? Что, если даже в этой бесконечной, кромешной тьме есть место для света?

Он поднял голову. В его глазах, ещё мгновение назад пустых и мёртвых, загорелся огонь.

— Что от меня нужно?

Секби посмотрел на него, и в его древних глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. На уважение. На веру, – Собрать осколки, – произнёс он. – Найти его. И напомнить ему, кем он был. Кем он является. Кем он может стать. Но путь будет долгим, Алфедов. И он будет стоить тебе всего. Абсолютно всего.

– меня уже ничего не осталось, – ответил Алфедов, поднимаясь со стула. – Кроме него. Кроме надежды. Кроме шанса исправить то, что я не смог исправить тогда.

Они нас не простят, и плевать -

Я опять хочу видеть твой взгляд!

Я молю - повернись ко мне передом;

Я скучал обними меня, Kerrigan!

Весть о том, что Алфедов решил отправиться на поиски частей древнего артефакта, чтобы не убить, а спасти Короля Клинков, разнеслась по лагерю быстро, почти мгновенно. Люди, чьи братья и сестры погибли о рук Джаста, были в ужасе, что их майор хочет помочь этой твари. Штаб, ещё вчера казавшийся монолитным, сегодня напоминал растревоженный улей зергов: голоса спорили, кричали, перебивали друг друга, и в этом гуле отчётливо слышалось одно слово, произносимое с ненавистью, со страхом, с неверием – Войдмен. Имя, которое когда-то было символом надежды для одних и проклятием для других, теперь стало искрой, брошенной банку пороха.

Они собрались в командном зале – ветераны, командиры, те, кто прошёл с Алфедовым через ад и вернулся, но вернулся не целым, а собранным из осколков. И все они смотрели на него – на человека, которому когда-то верили безоговорочно – и в их взглядах было нечто новое, нечто чужое. Подозрение. Гнев. Отчаяние.

– Ты спятил, Алф! – заорал Альцест, и его голос, привыкший перекрывать грохот артиллерии, ударил по стенам, как молот по наковальне. Он врезал кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки, расплёскивая остывший чай, и старые, потёртые карты, разложенные на поверхности, сложились, как крылья подстреленной птицы. – После всего, что эта тварь сделала?! Сколько наших она вырезала?! Сколько мальчишек осталось лежать в грязи Антиги, потому что твой Войдмен вёл Рой на наши позиции?! Ты хочешь пойти и спасти её?!

– Его, – тихо поправил Алфедов, его друг был в бешенстве. Имел на это право. Но ему было плевать. – Он человек, Альцест. Он был человеком. И он снова им станет.

Альцест шагнул вперёд, и его лицо побагровело, а вены на висках вздулись, как канаты, натянутые до предела. – Он чудовище! Убийца! Мой брат погиб на Антарии! Его разорвали гидралиски, которыми командовал твой Войдмен! Он кричал, Алф! Он звал меня! И я не смог прийти, потому что твой драгоценный Король Клинков разорвал фронт, как гнилую тряпку! А теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что хочешь его спасти?!

– Я хочу спасти нас всех. Секби показал мне то, что ты не видел. То, что никто из вас не видел. Амун пробуждается. Древнее зло, перед которым наш Король Клинков – лишь ребёнок, играющий в песочнице. И если Джаст погибнет, если мы убьём его, как ты хочешь, – никто не остановит эту тьму. Никто. Ни мы, ни протоссы, ни сама вселенная. Мы все сгорим. Все до последнего.

– К чёрту твоего протосса! – Альцест рубанул воздух рукой, словно отсекая саму возможность спора. – Я не верю ни в какие пророчества! Я не верю в сказки о древних богах и спящем зле! Я верю в то, что вижу: в кровь, в смерть, в руины городов, которые оставил после себя твой Король! Есть только один способ закончить эту войну – убить его! Убить! И если ты не можешь этого сделать, значит, это сделаю я!

Он развернулся и пошёл к двери, и каждый его шаг звучал как удар молота по крышке гроба. У порога он остановился, обернулся, и в его глазах, впервые за долгие годы их дружбы, не было ничего, кроме холода.

– Ты предаёшь нас, Алф. Ты предаёшь всех, кто погиб. Ты предаёшь моего брата. И знаешь, что самое страшное? Ты одержим. И эта одержимость погубит нас всех.

Он вышел, и дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла в рамах, а где-то в глубине коридора лопнула лампа, осыпав пол осколками. Алфедов остался один, глядя на захлопнувшуюся дверь, и в наступившей тишине было слышно только его дыхание – тяжёлое, неровное, как у человека, который только что потерял что-то бесконечно важное. Он понимал, что теряет друга. Понимал, что теряет доверие тех, кто шёл за ним. Но он ничего не мог с собой поделать. Одержимость идеей спасти Джаста была сильнее страха потерять всё остальное. Сильнее разума. Сильнее самой жизни.

***

Алфедов бросил всё: Свои вылазки, свою войну, свою репутацию, своё имя. Он потратил ресурсы, накопленные годами, за считанные месяцы, и когда они закончились – влез в долги перед людьми, от которых нормальные солдаты держатся подальше. Он продал корабли, оружие, оборудование. Он заложил всё, что можно было заложить, и то, что заложить было нельзя. Он шёл на сделки с контрабандистами, с пиратами, с торговцами реликвиями, с существами, чьи имена нельзя произносить вслух. Он рисковал жизнями своих людей в рейдах, которые не приносили ни денег, ни славы, ни стратегической выгоды – только шанс найти очередной осколок, ещё одну частицу древнего устройства, ещё один шаг к цели, которая казалась недостижимой.

Он изменился: похудел, осунулся, его глаза ввалились, а волосы, итак серо-белые, тронула бледная ломкая седина, спал по два часа в сутки, ел через силу, говорил мало и всегда – только о деле. Он стал одержим. Фанатичен. Опасен. Но в этой одержимости была вера. Вера в то, что Джаста можно вернуть. Вера в то, что любовь сильнее ненависти. Вера в то, что даже в самой кромешной тьме есть место для света.

Осколки находились медленно. Каждый из них был спрятан в месте, которое само по себе было испытанием: в руинах древнего храма, поглощённого джунглями и кишащего тварями; на дне океана, где давление раздавило бы любого, кто не был готов; в недрах астероида, который охраняли остатки древних машин. Алфедов собирал их, как собирают осколки разбитого зеркала, надеясь, что когда-нибудь они сложатся в целое. И с каждым новым осколком он чувствовал, как приближается момент, которого он одновременно жаждал и боялся.

***

Когда в его штабе появился Нео Пугодович, Алфедов сначала не поверил своим глазам. Молодой человек, стройный, с умным, пронзительным взглядом и манерами учёного, а не солдата, стоял перед ним, и одна его фамилия – Пугодович – вызывала у Алфедова волну глухой ярости. Он помнил Пугода. Помнил холодный цинизм, с которым тот отправлял миллиарды на смерть. Помнил его безжалостность, его ложь, его предательство. Помнил, как его любимый умер из-за того. Теперь сын этого человека стоял перед ним и предлагал союз.

– Я знаю, что вы думаете обо мне – Голос Нео был высоким, как у отца. Но в нем было больше спокойных ноток, не истеричных как...как у старшего. – Я знаю, что моя фамилия для вас - как клеймо. Но я пришёл не говорить о моём отце. Я пришёл говорить о будущем.

– Будущее...Что ты знаешь о будущем, мальчик? Ты видел, как умирают миллиарды? Ты слышал, как рушатся миры? Ты знаешь, что такое – терять всё?

– Нет. Но я знаю, что такое – жить в тени отца, который уничтожал миры. Я знаю, что такое – нести на себе его грех, даже если сам не совершал его. Я знаю, что такое – хотеть построить что-то новое на обломках того, что разрушил он. И я знаю, что войну нельзя закончить только оружием. Иногда нужен разум. Иногда нужна наука. Иногда нужно то, что мой отец презирал больше всего, - сострадание.

Алфедов долго смотрел на него. Он искал в его глазах ложь, искал холод, искал ту самую жестокость, которая была у Пугода. И не находил.

– Я не хочу смерти Войдмена, в отличие от моего отца, я хочу остановить войну. И если есть способ сделать это без лишней крови, я готов помочь. У меня есть ресурсы. У меня есть знания. У меня есть люди, которые верят в меня так же, как ваши верят в вас. Мы можем объединиться. Как люди, которые хотят одного – чтобы этот ад закончился.

Алфедов молчал. Он думал о том, что союз с сыном человека, который предал его, который бросил Джаста, который продал их всех, – это предательство самого себя. Предательство памяти. Предательство всего, во что он верил. Но он думал и о другом: о том, что цель оправдывает средства. О том, что Джаста нужно спасти любой ценой. Даже ценой собственной гордости. Даже ценой собственной чести.

–Хорошо, я принимаю твою помощь. Но запомни, мальчик: если ты предашь меня так, как предал твой отец, - я найду тебя. Где бы ты ни был. В любой точке галактики. И я не буду спрашивать, зачем ты это сделал. Я просто убью тебя.

Нео кивнул. В его глазах не было страха. Только понимание, – Я не мой отец, – ответил он тихо. – И я докажу это.

***

Месяцы слились в один бесконечный, изматывающий поиск. Каждый осколок находился ценой крови, пота и жизней. Алфедов потерял двенадцать бойцов только за последний месяц, и каждый из них уходил, зная, за что умирает. Он не оправдывался перед ними, просто вёл их вперёд, а они шли, потому что верили, что бьются за свое светлое будущее.

Когда Алфедов собирал осколки вместе, они начинали вибрировать, издавать тихий гул, словно вспоминали нечто древнее. И этот гул становился всё громче, всё настойчивее, всё ближе. И каждый новый день приближал его к моменту, которого он одновременно жаждал и боялся.

Нео работал с ним бок о бок, и Алфедов постепенно начал ему доверять. Не полностью, на войне полного доверия нет, но достаточно, чтобы позволить ему стоять рядом в бою. Молодой Пугодович оказался не только учёным, но и прекрасным пилотом космических челноков: Когда их окружали стаи зергов или армия "Сынов Корхала ", он, не думая, брал управления и с грацией выруливал из этого водоворота смерти. Возможно, в этом мире остался еще кто-то человеческий?

***

Планета Чар. Родной мир зергов. Ад, воплощённый в камне и живых организмах. Небо здесь было постоянно затянуто багровыми тучами, которые висели низко, словно давили на голову, а земля представляла собой органическую массу – живую, пульсирующую, тёплую, которая дышала, шевелилась и пыталась поглотить всё, что на неё ступало. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гниения. Здесь всё было живым. И всё хотело тебя убить. Это было самое сердце Роя, средоточие его мощи, его воли, его ненависти. И именно сюда Алфедов привёл свой небольшой отряд, чтобы выполнить то, что казалось невозможным.

– Мы не выберемся отсюда живыми, – молодой боец, что с большими амбициями согласился на спасения всего сектора, теперь трясся как мальчишка перед злой матерью – Мы умрём здесь. Все.

– Мы и не собирались выбираться. Но мы сделаем то, за чем пришли. Мы спасём его. Или умрём, пытаясь. – Алфедов шел на верную смерть, либо получится вытащить любимого, что даст им заминку, пока зерги перегруппмровывываются, либо умрут на месте.

Они пробивались с боем. Каждый шаг стоил крови, каждый метр - жизни. Зерги накатывали волнами, одна за другой, и казалось, что им нет конца, что Рой бесконечен, что сама планета - это одно огромное живое существо, которое дышит через миллиарды ртов и смотрит миллиардами глаз. Алфедов шёл вперёд, не обращая внимания на раны, на усталость, на страх в глазах своих людей. Он знал, что впереди, в самом центре этого живого кошмара, его ждёт Джаст. И это знание гнало его вперёд - сквозь огонь, сквозь смерть, сквозь ад.

***

Он появился внезапно, Король Клинков стоял на возвышении из костей и хитина; трон, собранный из останков тех, кто пытался его убить и его тело, покрытое острыми наростами и пластинами брони, излучало коннц, не мощь, не силу, абсолютный конец любой жизни, что встанет на пути. Вокруг него стояли элитные гидралиски и ультралиски – огромные, смертоносные, послушные каждому его движению. Его глаза горели жёлтым огнём, холодным и пустым, а на губах играла улыбка. Не так, когда он был агентом "Призраком", та, которой улыбаются бешеные собаки.

– Алфедов – голос его, искажённый зерг-мутацией, всё же был голосом Джаста. Тот же тембр. Та же глубина. Та же насмешка, спрятанная в глубине, но это было чудовище, которое выглядело и говорило как любимый – Ты проделал долгий путь, чтобы умереть у моих ног. Я впечатлён. Право, впечатлён. Сколько лет прошло? Четыре? Пять? А ты всё ещё жив. Всё ещё ищешь. Всё ещё веришь. Это... трогательно.

– Я пришёл не умирать, Джаст. Я пришёл вернуть тебя. Того, кем ты был. Того, кем ты должен быть.

Войдмен рассмеялся. Это был жуткий, нечеловеческий смех – смех Роя, смех бездны, смех того, кто забыл, что значит быть человеком. От этого смеха у бойцов Алфедова застыла кровь в жилах.

– Вернуть меня? – Король Клинков шагнул вперёд, и его шипы заскрежетали по хитину трона, как ногти по стеклу. – Ты опоздал на четыре года, Алф. Того, кем я был, больше нет. Я выжег его. Я убил его своими руками. Я разорвал его на куски и скормил Рою. Есть только я. Король Клинков. Меч Сверхразума. И мы пришли, чтобы поглотить всё. Всё, что ты любил. Всё, что ты защищал. Всё, что ты построил. Мы сотрём это в пыль.

– Тогда почему ты не убьёшь меня сейчас? Ты мог убить меня тысячу раз. Мог раздавить меня, как насекомое, ещё там, на Тарсонисе. Мог послать Рой за мной, куда бы я ни пошёл. Но ты не сделал этого. Почему, Джаст? Почему ты не убил меня?

Король Клинков замер. Что-то в его глазах дрогнуло, едва заметно, на мгновение, но Алфедов увидел это. Что-то, что жило под слоями хитина и ненависти. Что-то, что отчаянно боролось за право дышать.

– Потому что ты - мой – это было шипение чистого вида, полной такой нечеловеческой привязанности, нездорового собственничества – Ты был моим. Ты всегда был моим. И я хотел, чтобы ты видел. Видел, во что я превратился. Видел, что сделали с нами. Видел, как рушится всё, за что мы боролись. Ты - моё последнее воспоминание о том, что такое быть человеком. И я ненавижу тебя за это.

– Нет. Ты не ненавидишь меня. Ты ненавидишь то, что потерял. Ты ненавидишь то, что заставил себя забыть. Ты ненавидишь то, что всё ещё чувствуешь. Ты ненавидишь меня за то, что я - единственное, что не даёт тебе сгинуть окончательно. И это не ненависть, Джаст. Это любовь. Любовь, которую ты боишься признать.– Кристалл в руке зажегся синим переливающимся светом, озаряя все пространство вокруге.

Король Клинков закричал. Это был нечеловеческий, разрывающий душу крик – крик существа, которое слишком долго жило в аду и забыло, что можно иначе. Гидралиски бросились вперёд, но Алфедов уже активировал артефакт, они уже были не больше, чем сошками под ногами у бога.

***​

Волна энергии, исходившая от древнего устройства, была ослепительной – свет, который не просто освещал, а проникал в каждую клетку, в каждую мысль, в каждое воспоминание. Она накрыла всё вокруг, заставляя зергов корчиться в агонии, отбрасывая гидралисков, как сухие листья, а Короля Клинков - кричать сгибаясь в нечеловеческих муках. Его тело, покрытое хитином, начало извиваться, а затем - распадаться. Хитиновые наросты трескались и отваливались, плоть перестраивалась, а из-под неё проступала человеческая кожа. Это было мучительно, неестественно и страшно – обратный процесс той трансформации, что произошла на Тарсонисе, - но теперь им управляла не воля Сверхразума, а воля артефакта, воля ксель’нага. Войдмен упал на колени, а затем - лицом вниз, потеряв сознание.

Свет погас. На земле лежал человек. Обнажённый, дрожащий, с гладкой кожей, лишённой хитина. Джаст Войдмен. Живой.

Тишина наступила внезапно. Рой замер. Миллионы тварей, ещё мгновение назад готовых разорвать всё на части, остановились, словно кто-то выключил их волю. Сверхразум потерял контроль. Его верховный командир был вырван из его хватки. И в этой тишине Алфедов опустился на колени рядом с телом, которое было когда-то его другом, его братом, его любовью.

***

Он открыл глаза медленно, выныривая будто из под воды. Всё тело болело, но это была боль не от ран, а от перестройки, от возвращения к тому, чем он был. Он лежал на холодной земле, а над ним нависало багровое небо Чара, и в этом чужом, враждебном небе не было ни одной звезды, ни одного проблеска света. И перед ним стоял человек.

– Алф? – майор почувствовал, как у него перехватывает горло, это действительно голос его любимого – Это правда ты? Это не сон? Не очередной кошмар?

Алфедов опустился рядом с ним на колени. На его лице были слёзы – те самые слёзы, которые он не позволял себе годами, которые он прятал, которые он считал мёртвыми. Они текли по его щекам, и он не пытался их скрыть.

– Да, Джаст. Это я. Это правда я. Я здесь. Я здесь мой хороший.

Он обнял его, сжимая изо-всех сил, боялся, что тот снова исчезнет. И Джаст, всё ещё не до конца понимая, что произошло, прижался к нему, дрожа от слабости и холода, и в его глазах, ещё мгновение назад пустых и мёртвых, загорелся огонь, который он считал давно погасшим. Огонь, который он обещал сохранить – и не сохранил. Огонь, который теперь горел с новой силой.

– Всё хорошо, Джаст – прошептал ему на ухо, и его голос был мягким, как никогда. – Ты в безопасности. Я здесь. Я никому тебя не отдам. Никогда больше. Слышишь? Никогда.

В его голосе было столько облегчения, столько любви и прощения, что Джаст, который за четыре года забыл, что такое человеческое тепло, не выдержал и разрыдался. Он плакал, прижимаясь к Алфедову, и его слёзы были не от боли, не от страха, не от отчаяния. Они были от того, что он снова чувствовал. От того, что он снова был человеком. От того, что кто-то, вопреки всему, пришёл за ним. И в этот момент, в этом аду, среди руин и смерти, они нашли то, что казалось невозможным. Они нашли друг друга.

Но...надолго ли?​