He’s a pro rider 🐎

Сухой воздух, перемешанный с поднявшейся пылью от песка, раздирает нос и лёгкие, яркое закатное солнце дразнит глаза, заставляя щуриться, вены на мускулистых руках вздуты, как и одна на широком лбу. Рубашка испачкана в земле и пропитана солёным потом, шершавые ладони горят от попыток удержать в них поводья. Тёмные и бездонные глаза мужчины в пристальном, строгом и горделивом взгляде обращены на благородного жеребца напротив: вытянутого, красно-коричневого, изящно переливающегося блеском на солнце, с белым пятном на морде, длинной густой чёрной гривой и таким же хвостом мустанга. Дикого и необузданного. 

Чонгук сплёвывает песок изо рта, поднимает с земли свою ковбойскую шляпу, медленно возвращая её на место. 

— Сдайся уже, Чон, — хмыкают развлекающие зрелищем друзья, стоя по ту сторону загона. — Тебе не приструнить его, уж слишком дикий.

— Хера с два, — упрямо рычит тот, с уверенностью выпрямляясь, снова приближаясь к животному. 

Оно же будто издевательски насмехается над ним, фырчит и встаёт на дыбы, норовя ударить подходящего человека и пуститься по кругу загона. Вот только мужчина ловким кувырком уворачивается от него, придерживая шляпу, запрыгивает одной ногой на деревянную перегородку изгороди, отталкивается и с прыжка взбирается в седло. Он тут же хватает жёсткие поводья и тянет на себя, зажимая бока коня ногами в ковбойских ботинках. Ведёт себя уверенно и властно, показывая своё лидерство и превосходство, вот только мустанг продолжает брыкаться, всё норовя скинуть с себя всадника. Становится на заднице ноги с громким лошадиным криком, но Чонгук крепко цепляется за его гриву и шею, сопровождая телом его движение. 

— Хах, не в этот раз, приятель, — самодовольно ухмыляется он, а затем становится не до ухмылок. 

Мустанг фырчит и пускается в безудержный галоп по загону на смех трём зрителям и на злостную ругань всадника. Чонгук болтается в седле, пытается с грубой силой унять пыл дикого животного. И через мгновение в очередной раз оказывается сброшен наземь глотать песок.

 — Проклятье! — рявкает он, ударяя шляпой по себе же и стряхивая грязь. 

— Ты уже сколько дней пытаешься обуздать его? — спрашивает один из товарищей, жуя соломинку в зубах. — Не стоит ли обратиться к профессиональному наезднику? 

— О, точно, в соседнем округе же, в Пхенче, есть такой. Говорят, он оседлает любую дикую лошадь и приструнит любого мустанга. 

— Да, я тоже о нём слышал: он сам дикий парень, вы слышали, как он на ходу обуздал горного жеребца…? 

И мужчины уже дальше принимаются бурно обсуждать этого загадочного наездника, прожужжав все уши Чонгуку, который теперь не может ни за что взяться, постоянно думая об этом наезднике. А то и дело фырчащий буйный мустанг за загоном только ещё больше подначивает, накручивая мысли ковбоя, заставляя его ещё больше размышлять над тем, чтобы обратиться за помощью. 

— Агх, чёрт, не могу больше, — шипит Чон, срывается и седлает свою гнедую лошадь, сплёвывая и запрыгивая на неё, тут же натягивая поводья, продолжая бурчать себе под нос: — Просто гляну, что за он, и всё. 

Не зная ни имени его, ни внешнего вида того, кто ему нужен, ковбой отправляется в соседний город через пустынную степь сквозь неожиданно поднявшийся ветер с песком, закрывает лицо банданой и натягивает больше на лицо шляпу, ускоряя галоп. Буря усиливается, всадник уже пригибается к шее лошади, крепко удерживаясь в седле от разбушевавшегося ветра. Прищуренный взгляд натыкается на горящую касторовую лампу на крыльце некой одинокой таверны, что мелькает зазывающим и спасительным огнём среди этого густого песка, режущего глаза. Чонгук тут же направляется туда, спрыгивает у небольшого амбара, служащего временной конюшней во время бури, где он и привязывает свою лошадь, гладит по морде и хлопает по шее, убеждаясь, что для неё там есть еда и вода прежде, чем самому направиться внутрь придорожного заведения. 

Деревянные двери отворяются со скрипом, с тяжёлых чёрных ковбойских ботинок сыпется известь, и сам мужчина отряхивает свой плащ и стягивает бандану, откашливаясь и проводя ладонью по лицу, убирая песок с уголков глаз. 

— Отличная погода на улице, да? — слышится мелодичный мужской голос со стороны барной стойки, к которой Чон вслепую как раз и направляется вразвалку. 

— Сногсшибательная, — хмычет он, небрежно плюхаясь на стул и снимая шляпу, и, наконец, проморгавшись, поднимает глаза. 

 Почти что прямо перед ним предстаёт чертовски приятная и красивая картина: упругий, шикарный зад в обтягивающих его светлых джинсах, по бокам которых закреплены ковбойские полу-штаны из коричневой кожи, прикреплённые к широкому ремню и заправленные в такие же коричневые тёмно-коричневые высокие ковбойские сапожки. Невысокого роста парень, но с такой сексуальной, сочной фигурой стоит на лестнице над баром, переставляя бутылки виски на верхних полках. 

— Что хочешь? — внезапно спрашивает он, заставляя Чонгука, засмотревшегося на задницу незнакомца, опешить этим вопросом, вызвавшим в данный момент весьма сомнительные извращённые мысли. 

— А? — хрипло выдыхает тот, ещё раз тряхнув головой. 

— Пить что будешь, спрашиваю. 

— Бурбон. Джека. 

 Парень кивает больше сам себе, спускается ниже, ловко хватает наполовину законченную бутылку Jack Daniel’s традиционного бурбона и спрыгивает с последних ступеней вниз. И как только он разворачивается, нутро Чона сжимается под давлением сильной хватки, сердце останавливает свой ритмичный ход и на секунду буря за стенами этой одинокой таверны кажется уж больно заманчивой, чтобы вернуться в неё. А эти глаза напротив… эти чертовски красивые, чертовски завораживающие и чертовски хитрые глаза сейчас расширяются в искреннем удивлении, становясь в разы больше, чем они есть. Эти чёртовы пухлые губы раскрываются и закрываются в немых речах, и Чонгук готов прямо сейчас ни то выкинуться в окно и пропасть в буре, ни то отправить туда самого бармена. 

— Кхм, давно не виделись, Чимин, — прочистив горло, всё же нехотя выдавливает из себя мужчина первым. 

А парень по имени Пак Чимин с резкостью и грохотом ставит на барную стойку бутылку, благо крепкую и не разбившуюся, возвращая взгляду привычный холод и дерзость. 

— И правда давно. Ты постарел, — с дерзким фырканьем бросает он, без особой любезности достаёт стакан и небрежно вливает туда алкоголь. 

— А твой зад стал больше, — невзначай пожимает плечами тот и перед ним раздражённо ставят его заказ, расплескавшийся на рукава кожаной куртки. — Сервис у вас тут страдает… 

— Допивай и проваливай — бурбон за счёт заведения, — наигранно вежливо улыбается Чимин, натянутый, словно струна, и разворачивается, уходя за угол бара. 

— Ага, небось харкнул туда, — ворчит Чон, но с охотой делает несколько глотков терпкого алкоголя. — Ты же не вышвырнешь меня в такую погоду, Мини. 

— Не смей меня так называть, — тут же угрюмо, даже гневно чуть ли не рычит парень, вновь появляясь, но с какой-то огромной коробкой. — И почему же: очень даже с радостью вышвырну. 

Чонгук ничего на это не отвечает, уткнувшись в стакан с ржаным крепким виски, делая ещё глоток. 

Десять лет. Подумать только — прошло почти десять лет, целая декада жизни, за которую сменилось многое, но, иронично, не сердечные чувства. Конечно, Чон вспоминал о нём, не было ни дня, когда бы так или иначе Пак Чимин не проскальзывал в голове ковбоя. То, что было между ними, было красиво, страстно, запретно, желанно. Они не могли тогда сказать, что это была любовь: скорее влюблённость. Или страсть. Или химия. Или притяжение. Всё, что угодно, но не любовь — так они наивно полагали, предаваясь телесным утехам на сеновале или в конюшнях, сбегая далеко на озёра за равнинами или в глубину леса. 

Беззаботные семнадцать Чимина и ответственные двадцать пять Чонгука. Сейчас это ощущается так, будто это было в другой жизни и не с ними. 

Буря на улице, казалось, только усиливается, а виски специально медленно растягивается, пока хозяин таверны мечется из стороны сторону, что-то прибирая и переставляя, делая что-угодно, лишь бы не задерживаться на нежеланном госте. Изучающий взгляд на себе становится почти что осязаемым, и Чимин не выдерживает, резко поворачиваясь:

— Хватит пялиться. 

— Выпей со мной. 

— Зачем? 

— Расслабься, ты весь напряжён, — тяжело вздыхает Чонгук, уже сам себя обслуживая и наливая себе бурбон, а затем и вовсе через барную стойку достаёт ещё один стакан, заполняя его. — Неужто из-за меня?

— Слишком много чести, — закатывает глаза Чимин, всё же решая присесть с ним на минуту и пригубить виски. — Ты уже давно не беспокоишь меня. 

 Отчего-то этот сухой и холодный ответ режет по сердцу Чона, который и не знал, на что рассчитывал. Но то, что тот опускается на стул рядом и принимает его предложение уже смягчает такую необоснованную, тупую боль внутри. 

 — Ты что делаешь в такой дали от дома? — внезапно спрашивает тот, потянувшись было за бутылкой, но мужчина сам подливает ему. — Что же заставило “о великого Чонгука” оставить свой “невероятно ценный” лошадиный табун и отправиться в путь? 

— Лучше бы я задохнулся песком, чем выслушивал твои саркастические интонации. 

— Что ж, ты знаешь, где выход: только мри не на моём пороге, — осуждающе скосив глаза, скептически бубнит Пак. 

— Да ты просто прелесть.

— Естественно. А ты вонючий неблагодарный мужлан: я тебя принял в бурю и угостил выпивкой, а ты ещё возмущаешься. 

— Ах ну извините, что я зашёл в пустующую и не примечательную таверну посреди степи, в которой твой зад это единственное, что здесь привлекает взгляд. 

— Всевышний, какой же ты противный! — скривившись, парень воротит от него нос, выпивая ещё стакан. 

— Ну уж какой есть, — ухмыляется Чонгук, подпирая голову рукой и глядя на своего бывшего, невольно пробормотав: — Ты правда стал ещё краше. 

— А ты ни то ещё тупее, ни то старее, — хмычет Чимин, поворачиваясь к нему, внимательно вглядываясь в глубину его томных глаз. — Так что ты здесь делаешь? 

— Сам не знаю, — через какое-то время тишины вздыхает тот, опять потянувшись за бурбоном. — Хотел бы я ответить, что приехал к тебе, но это стечение обстоятельств. Я спас молодого мустанга от браконьеров — он совсем уж дикий, был ранен и связан, и вот никак не могу его объездить. Мне сказали, что в Пхенче есть какой-то профессиональный наездник, что, якобы, справится и сможет приструнить его.

— Ты и правда постарел, уже не такой упрямый баран, — усмехается парень, чуть прищурив глаза. — Сколько раз он тебя скидывал?

— Хах, возможно, — пожимает плечами Чонгук, тоже издав смешок. — Раз двадцать. 

— Ладно, ты всё тот же упрямый баран, — вздыхает другой, а затем замолкает, точно задумавшись, но при этом весьма пристально и задумчиво вглядываясь в так же не водящего с него глаз мужчину. — И что же ты будешь делать, когда найдёшь этого наездника? Будешь что, просить о помощи? 

— Сперва проверю его способности: действительно ли он такой выдающийся наездник. 

 И вдруг на лице Чимина, на этом безумно красивом лице с такими завораживающими чертами медленно образуется хитрая ухмылка. Лукавая, бесстыдная, такая, от которой низ живота скручивает в спазме вспыхнувшего чувства притяжения, немеют конечности и предательски сердце сжимается. Прямо сейчас этот парень выглядит как недосягаемое желание, как самая потаённая мечта и цель, к которой не приблизится. Он выглядит так, поражение Чонгука. 

— Надо же, — протягивает Чимин, всё ещё ухмыляясь, дразняще прищурив хитрые глаза, а затем медленно опускает на свою голову чужую ковбойскую шляпу, лежащую на барной стойке. — И как будешь проверять? Посмотришь, объездит ли он жеребца или тебя? Ни то, ни другое труда не составит, поверь.

Не сложно догадаться, что это значит. Стечение обстоятельств или же судьба — Чон волей не волей искал и нашёл того самого «профессионального наездника», являющегося его бывшим. Алкоголь в крови кипит и ударяет по голове, путая мысли и чувства, усиливая ощущение этой чёртовой тяги между ними, а Чимин… Пак Чимин просто чертовки прекрасен и сексуален, возбуждает одним своим этим видом в ковбойском амплуа, ещё и с любимой шляпой Чонгука на голове. Тот вдруг резко встаёт и становится напротив парня, упираясь руками о барную стойку, зажимая тем самым сидящего на стуле Чимина, сохраняющего всё то же выражение лица. 

— Так это ты. Держишь таверну и ещё объезжаешь лошадей — ты никогда не перестанешь меня удивлять, — хрипло проговаривает Чон, не зная, что на него нашло, но он просто не мог спокойно сидеть на месте. — Но ты действительно был безумно хорош в постели в позе наездника, а я был первым мустангом, которого ты объездил. 

— Придурок, — с завораживающей ухмылкой отвечает на этот комментарий Чимин и толкает его в грудь, чтобы отпихнуть от себя и встать со стула. — Укротить тебя много сил и ума не надо. 

И только он, сексуально качнув бёдрами, которые обхватывают по бокам кожаные штаны поверх тугих джинс, делает несколько шагов от мужчины, тот выхватывает своё лассо. Чонгук замахивается, делает петлю шире и с особой ловкостью накидывает на застывшего парня. Лассо сужается, стягивается на тонкой талии, и ковбой быстро тянет Чимина на себя. Он обхватывает его своей сильной рукой поперек тела и вжимает в своё, глядя прямо в его такие красивые глаза, в которых плещется океан эмоций, начиная от злости, заканчивая страстью, оставив опасное расстояние между их лицами. 

Они дышат через раз, часто и неровно, точно так же бьются их сердца, а каждая клеточка тела, казалось, на пределе, накалена так, что зажги спичку и всё взлетит в воздух в большом взрыве. Паку бы позволить злости преобладать, скинуть с себя верёвку, отвесить мужчине хорошую пощечину за такое наглое действие и уйти. Но он не может пошевелиться, не может оторваться, не может и слова выдавить. Они просто чувствуют эту безумную тягу друг к другу, что закалила воздух в первую же секунду, как они увидели один одного, чувствуют сошедшие с ритма сердцебиение и учащающееся дыхание. И они ничего не могу с этим поделать. 

— Ты помнишь, — первым подаёт хриплый голос Чонгук, чьи губы своевольно растягиваются в улыбке, — мы познакомились именно так. Я был верхом и так же схватил тебя своим лассо, потому что очень хотел познакомиться, а тогда ты готов был меня убить… 

— Сейчас тоже, — сразу добавляет Чимин, но во взгляде плещется голод страсти. — Как же ты меня бесишь, я надеялся, что больше никогда тебя не увижу. 

И, пойдя против самого себя, против своих слов, но не против ощущений и чувств, он привстаёт на носочки, чтобы впиться своими губами в губы оцепеневшего мужчины. Ковбойская шляпа падает с головы Чимина, вместе с тем и Чонгук роняет конец от своего лассо, чтобы двумя руками вцепиться в столь желанное тело. Они целуются так ненасытно и разрушительно, что буря за окном кажется спокойной погодой, по сравнению с ними. Они прижимаются друг к другу так отчаянно и близко, что, казалось, их одежды порвутся, чтобы быть ещё ближе, чтобы чувствовать кожу кожей. Они утопают в этом страстном поцелуе, в собственных ощущениях и жажде, пропадают в моменте, забывая обо всём на свете. Их языки сталкиваются в неукротимом желании, губы стираются от напора их намерений поглотить друг друга, а тела сталкиваются и чуть ли не падают на барную стойку, прерываясь лишь на краткие вздохи, пока мужчина усаживает другого на горизонтальную поверхность, с лёгкостью приподняв.

Но насколько эта страсть пленит их, опьяняя, настолько же и ударяет воспоминаниями по сердцу и отрезвляет. Чимин измученно стонет через поцелуй, отлепляет от себя мужчину, который тут же принимается выцеловывать, вылизывать, кусать чужую шею, блуждать широкими и мозолистыми ладонями по изгибам прекрасного тела. 

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — обречённо хрипит Пак, но при этом тает под горячими прикосновениями и ненасытными губами этого человека, от которого зарекался держаться подальше.

— Может быть, — так же тихо отвечает Чонгук, тяжело дыша, уткнувшись лицом в его шею. — Но ты знаешь, что мы, ковбои, после этой фразы обычно как раз рвёмся вперёд и делаем. 

— Да, я знаю, — усмехается парень и обхватывает его пояс ногами, прижимая ещё ближе к себе, и припадает к его губам, наплевав на всё. 

Их вновь накрывает с головой необузданная страсть, это чувство притяжения сильнее здравого рассудка, и они просто стирают губы друг друга, через мешающую одежду прижимаясь разгорячёнными телами. Каждый чувствует возбуждение другого и от того становится ещё невыносимее. Они жадно сцеловывают стоны и вздохи друг друга, сминают руками части тела, до которых дотягиваются. Чонгук отвечает гортанным рыком на то, как властно и сильно короткие пальцы парня сжимают его член через чёрные брюки и самодовольно ухмыляются ему прямо в рот между поцелуев. После чего мужчина нетерпеливо расправляется с большой пряжкой чужого ремня с гравировкой головы коня, отстёгивает боковые кожаные вставки штанов и приспускает ниже его джинсы — то же самое делает и сам Чимин, уже обхватывая на всю длину стоящий крупный член, будто пульсирующий в его ладони. Они принимаются так сладостно ласкать друг друга, что становится невозможно не потерять рассудок — их стоны сливаются в унисон, пропадая в горлах один одного, губы уже распухли от нескончаемых поцелуев, но они никак не могут насытиться этим, а руки всё сильнее и быстрее двигаются, окольцовывают органы и гладят головки, доводят до основания, задевая мошонку, и ведут обратно вверх. 

Громкое дыхание вперемешку со стонами и мокрыми поцелуями, хлюпкие, пошлые звуки истекающих предсеменной жидкостью сталкивающихся влажных, твёрдых членов заполоняют всю таверну, одиноко стоящую на степной дороге, пока за окном уже стихает буря. Их окутывает чувство блаженного удовольствия, ни с чем не сравнимое, их тянет друг к другу ещё больше в желании быть ещё ближе. Носы соприкасаются, рты открыты в жадных глотках воздуха и хриплых стонах, а глаза пристально, так глубоко и томно смотрят в глаза напротив, уже вот-вот приближаясь к пику наслаждения. Ласки усиливаются, ноги начинают дрожать, и Чонгуку приходится свободной рукой вцепиться в барную стойку, на которой почти что раскладывается выгнувшийся в спине парень. Мгновение — их губы встречаются в сладости заветного прикосновения, из глоток вырываются протяжённые стоны, а их двоих пробивает тряска от всплеска блаженного удовольствия. Они пачкают одежду и плоть друг друга, вместо воздуха дышат глубоким поцелуем, продолжая держать каждый член другого в своей ладони. 

И только Чон собирается было подлезть пальцами ниже под кромку джинс парня, чтобы стянуть их с его ягодиц, Чимин задерживает его руку и лукаво ухмыляется. 

— Полегче, ковбой, не торопи коней, — он точно издевательски медленно прячет свою плоть в нижнее бельё, а затем неожиданно перелезает на другую сторону барной стойки, уже там заправляя рубаху в джинсы и приводя себя в порядок. — Ты уронил два своих достоинства. 

Пак кивает на понуро упавший мягкий член и за мужскую спину на лежащую ковбойскую шляпу на полу, как вдруг деревянные двери таверны распахиваются с грохотом, и туда вваливается двое мужчин и женщина. Чонгук чертыхается, взгляд его острый впивается в довольно ухмыляющегося парня, одними губами проговаривая “чёртова бестия”, пока он судорожно и наспех возвращает орган в брюки, вытирает сперму о дорожный плащ, скомкав его, чтобы скрыть следы, и, кратко поздоровавшись с прибывшими посетителями, так же спешит поднять свою шляпу и поскорее уйти оттуда.

— Я буду ждать тебя, Пак Чимин, — хрипло проговаривает Чон, надевая головной убор и не прерывая с тем зрительного контакта. — Приезжай. Оседлай того мустанга. Пожалуйста. У меня вся надежда только на тебя одного. 

С тяжёлым камнем на сердце Чонгук возвращается домой. Он целую следующую ночь сидит на заборе изгороди, глядя на изящного красно-коричневого коня, пожёвывая соломинку и пребывая в своих мыслях. Мыслях о том, что же пошло не так десять лет назад в его отношениях с Чимином. Наверное, отношения сами по себе. Они были не идеальными, запретными, слишком желанными. Они были так молоды и импульсивны, а Пак и вовсе был мальчишкой. Вспоминая тот день их расставания, Чонгуку хочется оказаться там, ударить самого себя и крепко-крепко прижать к себе своего мальчика, успокоив его, заверив, что не было той измены, в которую хотела сподвигнуть Чона одна неприятная особа, подставив его и унизив в глазах Чимина. Сейчас Чонгук понимает, что должен был бороться за него, за них — и тогда это уже понял, но всё равно слишком поздно. Это была неминуемая ошибка, повлекшая за собой ужасные слова, вырывающиеся по неволе, все связанные между собой проблемы, которые были у них, а так же осознание на тот момент, что у их любви нет шансов. 

Чонгук просыпается только ближе к обеду, когда палящее солнце уже в зените, вынуждая нехотя нацепить ботинки и закрыть голову шляпой, даже не удосуживаясь натянуть рубашку. Мужчина быстро умывается водой из кувшина, обмывает шею и оголённый торс, сверкающий в лучах солнца. До его ушей доносится шум топота копыт и лошадиное ржание со стороны загона с диким мустангом, и он, повесив короткое полотенце на плечо, быстро обходит здание амбара. Он так и застывает в изумлении, глаза округляя, уставившись на парня, гладящего лоб успокоившегося коня. В белой шляпе и таких же белых ковбойских сапожках по колено, в жилетке на тонкую рубашку и в обтягивающих штанах Чимин выглядел просто невероятно красиво, завораживающе так, что перехватывает дыхание. 

— Ты приехал, — только и проговаривает Чон, подойдя ближе и облокотившись об изгородь, с нескрываемым блеском в глазах глядя на парня. 

— Просто ты выглядел больно уж жалко и беспомощно, — пожимает плечами тот, хмыкнув, продолжая гладить удивительного послушного мустанга. — И ты скорее бы стал калекой, чем объездил его.

— То, что ты смог подойти и погладить его ещё ничего не значит, — закатывает глаза ковбой, внимательно следя за телодвижениями Пака.

Ведь Чимин, так и гладя вытянутую лошадиную морду, чухая у длинной чёрной гривы и поглаживая шею, аккуратно обходит жеребца, чтобы взять с забора вальтрап и без резких движений перекинуть его через мощную спину коня, чуть выше к холке. Затем так же медленно, не переставая мягко поглаживать мустанга, берёт безтрензельную уздечку, плавно надевая её, позволяя коню несколько раз недовольно тряхнуть головой и фырчать, уворачиваясь от кожаных ремешков, но как только он понимает, что никто в рот ему не запихивает железный трензель, тут же позволяет человеку закрепить на себе саму узду. И Чимин уже победно улыбается, похлопывает коня по боку и ловко взбирается на мустанга, сперва залезая на изгородь загона. 

Конечно, животное довольно нехотя приняло на себе всадника, даже попыталось скинуть его, но тот слишком крепко обхватывает его бока ногами, вцепившись в гриву одной рукой, другой сокращает поводья, проговаривая «тихо-тихо, хороший мальчик». Он пускает жеребца по небольшому кругу и вокруг себя несколько раз, успокаивая тем самым его пыл, после чего предпринимается ещё одна попытка сброса наездника, но Чимин профессионально удерживается, снова ведя того уже в другую сторону по кругу загона, при этом то и дело поглаживая его по шее, похлопывая по лопатке и разговаривая с ним. 

Это завораживает, восхищает, заставляет Чонгука засмотреться и замереть, неотрывно наблюдая за происходящим. Он отвисает только тогда, когда Чимин верхом проезжает мимо него на коне, на котором ковбой не мог и пары минут задержаться. 

— Я поражён, ты просто нечто, Мини, — искренне признается мужчина, одобрительна кивнув ему.

— Не всех жеребцов нужно объезжать, используя грубую силу — некоторым нужна ласка, доверие и отсутствие железа меж зубов, — усмехается Пак, перебирая пальцами густую гриву. — С этим малым нужно много кропотливой работы, заботы и внимания, но зато он будет лучшим и быстрейшим. 

И ещё битый час парень занимался с разнежившимся под ним мустангом, после чего без сил и в поту уселся в тени сеновала рядом с загоревшим мужчиной, что был рядом всё это время и принесшим ему воды и лёгкий перекус. Они ничего не говорят друг другу, просто сидят рядом, плечо к плечу, прячась от палящего слова, ловя себя на мысли, что не испытывают никакого напряжения или дискомфорта рядом — совсем ведь наоборот. 

— Спасибо, что приехал и помог мне, — внезапно выпаливает Чонгук, слегка поворачивая к нему голову.

— Ого, ты что, благодаришь меня? Неужто в голову напекло? Хотя в шляпе всё время, ах точно…

— Да, постарел — можешь не шутить уже на эту тему, — издав тихий смешок, мужчина почти сразу вздыхает, прикрывая глаза. — Ты так сексуально смотришься верхом, что я даже завидую этому мустангу. 

— Н-да, в словесном выражении чувств ты никогда особо не блистал, — с фырчанием проговаривает Чимин, разворачиваясь к нему почти полностью. — Это всё, что ты можешь мне сказать, серьёзно? 

— Я никогда не изменял тебе — ты это хочешь услышать? — вдруг с резкостью бросает Чонгук, точно так же впиваясь в него серьёзным взглядом, тоже повернувшись. — Что мы были молоды, вспыльчивы, сами не свои и боялись будущего? Что я сожалею? Да, Мини, мне жаль, очень жаль, но прошло уже десять лет, в то время как на тот момент расстаться казалось единственным выходом — ошибки прошлого не исправить. И мне чертовски жаль, что из-за них я не могу сейчас так просто взять и поцеловать тебя. 

— Почему нет?

— Что?… — опешив от такого, казалось бы, обычного вопроса, сказанного серьёзно и спокойно, Чонгук не знает, что и ответить.

— Почему просто не возьмёшь и поцелуешь?

— В таверне алко…

— Я не про таверну, а про сейчас, — эти прекрасные лисьи глаза смотрят прямо в душу, пробираясь в глубину, будто видя её всю насквозь. — Чёрт тебя подери, Гук, ты правда стал таким робким тугодумом, что приходится самому брать в руки поводья теперь над двумя неотёсанными жеребцами. 

И Чимин просто берёт и целует его.

Накрывает его сухие, потрескавшиеся губы своими смоченными водой и уводит их в глубокий поцелуй, проталкиваясь внутрь языком. 

Казалось, солнце точно напекло им двоим — головы кружатся, воздуха не хватает, тела охватывает жар возбуждения. Словно юноши, какими они были когда-то, они вбегают на сеновал наперегонки, беззаботно смеются с этого в охватившем чувстве облегчения и целуются, придерживая свои шляпы. Их ноги путаются и сплетаются в неповоротливых ковбойских ботинках, и они падают на мягкое сено, проваливаясь глубже. 

 — Наш первый раз тоже был на сене в конюшне, — шёпотом проговаривает Чонгук, с вожделением глядя на обворожительно улыбающегося парня, сидящего сверху на нём. 

— Да, у меня тогда вся задница была в царапинах. Сейчас же у меня будет «седло».

Он чуть привстает, выгибается над мужским торсом и спускает с себя штаны, вместе с тем расстегивая ширинку Чона, из-под которой выпирает бугорок желания. Он сплёвывает на свою ладонь и обмазывает слюной стоящую колом плоть, которую тут же подставляет к своей пульсирующей дырочке. 

 — П-постой…агх! — Чонгук громко выстанывает, не успевая остановить парня, задыхаясь от блаженного ощущения такой умопомрачительной горячей тесноты. 

— Я подготовился заранее, — с хрипотцой мурчит Пак, довольно улыбаясь и закатывая глаза от удовольствия, упираясь руками о твёрдый пресс мужчины, медленно принимая в себя его член. — Ты ведь сам уже понял: я профессиональный наездник. 

И он вдруг выпрямляется в спине, с толчком полностью усаживаясь на него, закусывая губу, чтобы не вскрикнуть от удовольствия. Чонгук чуть ли не всем телом содрогается, хватаясь сильно за сочные бёдра парня, впиваясь в них пальцами.

 — Ну, поехали, ковбой, — блаженно ухмыляется Чимин, начиная двигаться.

Его растянутая дырочка так жадно и мягко принимает чужую плоть, поглощает её и отпускает лишь на краткое мгновение, чтобы после вновь вобрать в себя. Стеночки мышц так приятно сжимают крупный член, ласкают его собой, раз за разом будто пропуская всё глубже. Чимин безумно хорош, просто с ума сводит движениями своего таза, коим двигает так, что Чон готов потерять рассудок. И вид его на себе сверху ни с чем не сравниться. Как бы сексуально и восхитительно Пак не смотрелся верхом на лошади, но прямо сейчас, будучи верхом на Чонгуке, просто доводит его до состояния безумия и онемения от его превосходства. Мужчина оставляет лёгкий шлепок на его ягодице, сжимает её и оттягивает в сторону, наслаждаясь каждой секундой происходящего, желая утонуть в чувствах этого момента. На его члене уже почти что скачут, и не приходится самому помогать — в его конечностях и так слабость от этого парня, сердце разрывается в ощущениях, норовя пробить грудную клетку и вырваться навстречу тому, кому некогда принадлежало.  

— Иди сюда, Мини, — сипло шепчет Чонгук, взяв парня за заднюю часть шеи и склонив к себе, чтобы увести его в более чувственный поцелуй, тягучий и долгий, разделяющий краткие стоны и вздохи. 

Чимин ещё быстрее принимается двигаться, добавляет круговые движения тазом, вырисовывает восьмёрки на своём «седле», иногда почти не выпуская из себя его член, иногда выпрыгивая и запрыгивая на него, чередуя ощущения. Но сладостное удовольствие накаляется, всё больше и больше приближается к разрядке. Парень выгибается в пояснице назад, прикасается к собственному члену и быстро-быстро надрачивает, при этом бесстыдно глядя прямо в потемневшие глаза мужчины. Тот не выдерживает: обхватывает его за талию и последние несколько раз сам мощно вдалбливается в него. 

Они выкрикивают со сладостными стонами имена друг друга, изливаются семенем почти одновременно, и Чимин без сил плюхается на голую грудь Чонгука, чувствуя, как его сразу загребают в крепкие объятия. Какое-то время просто лежат в молчании, выравнивая дыхания и ритмы сердец, каждый думая о своём, но об одном, не осмеливаясь озвучить свои мысли.

— Знаешь, ковбои говорят, что, если «ничего хорошего из этого не выйдет», то…

— … то надо всё равно попытаться, — издав смешок, Чимин заканчивает за ним фразу, закрывая глаза и прижимаясь ещё больше к его груди. — Мне нравятся эти слова, хоть тут я с тобой согласен. Ты меня всё ещё бесишь, но я уже проникся к тому мустангу: задержусь здесь только из-за него. 

— Вот как, только из-за коня? — выразительно изгибает бровь тот, сильнее обволакивая его тело руками, а ноги своими ногами, переплетаясь высокими сапогами по колено.

— Да, из-за коня. 

Они мягко улыбаются, больше ничего не говоря, только чувствуя. Уставшие, разгоряченные, скрытые от всего мира, они, удобно разместившись на сене, пропадают друг в друге и в этом моменте воссоединения, не желая ворошить прошлое, думать, кто был прав, кто виноват, кто что должен был делать или не должен — сейчас имеет значение только это мгновение, только то, что они в объятиях друг друга.