Хэй, крошка чон.)

Час спустя. Раздевалка. Чонгук сидел на скамье, всё ещё в шортах, и прикладывал пакет со льдом к скуле, где уже наливался свежий синяк. Тренер и менеджер ушли — поздравили, пожали руку, обсудили дату следующего боя. В раздевалке было тихо, только гудел кондиционер. Дверь распахнулась, и влетел Тэхён — взъерошенный, с горящими глазами, с развязавшимся шарфом, который он, кажется, даже не заметил.

— Ты! — он ткнул пальцем в Чонгука. — Ты вообще ахуел?!

— В смысле? — Чонгук даже не дёрнулся. Он ждал этого.

— В прямом! Пропускать удары! Я чуть не поседел, Чон, ты понимаешь это?! У меня там, на трибуне, реально сердце остановилось на пару секунд! Я думал, всё. Думал — ну вот, сейчас он упадёт. А ты стоишь и даже не шатаешься! Как ты вообще это делаешь?!

— Я пропустил один джеб. Это был размен. Я специально раскрылся, чтобы он ударил, а потом зашёл в корпус.

— Специально?! — Тэхён всплеснул руками. — Ты специально подставил лицо?! Ты вообще нормальный?! У тебя что, инстинкта самосохранения нет?! Вот вообще никакого?! Я два года с тобой, и до сих пор поражаюсь — ты реально псих, Чон. Клинический. Я должен был догадаться ещё в подсобке, когда ты меня за горло держал.

— Есть инстинкт. Просто у меня ещё есть план на бой. И этот план сработал.

Тэхён подлетел к нему и схватил за плечи, разворачивая к себе. Его пальцы дрожали, и Чонгук заметил это. Заметил, как побелели костяшки, как пульсирует жилка на шее старшего.

— Дай посмотрю, — потребовал Тэхён уже тише, но всё ещё напряжённо. — Синяк будет. Огромный. Блять, Чон, ты каждый раз... каждый грёбаный раз... я сижу там и не знаю, куда себя деть. Это невыносимо. Почему ты не мог стать, ну, бухгалтером? Или поваром? Повара не получают по лицу на работе.

— Повара получают ожоги. Это хуже.

— Не умничай! — Тэхён осторожно коснулся пальцами его скулы, осматривая синяк. — Лёд держи. И мазью намажь, когда домой приедем. У меня там новая, с арникой, очень хорошая. Я специально заказал из Штатов, между прочим. Дорогая. За неё можно купить три ужина в ресторане.

Чонгук поймал его ладони и сжал в своих — бережно, но крепко.

— Тэ. Всё в порядке. Я в порядке. Я выиграл. Двадцать четвертый раз. Ты слышишь меня? Я в порядке.

— Я знаю, что ты выиграл, — голос старшего дрогнул, и он на секунду прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. — Ты всегда выигрываешь. Но это не значит, что я не буду волноваться. Я твой парень. У меня работа такая — волноваться. Я по-другому не умею.

— Ты будешь волноваться, даже если я выйду против ребёнка.

— Конечно буду! Дети бывают очень агрессивными, ты их просто не видел! Вон, у моей троюродной сестры сын — пять лет, а дерётся как зверь. Я серьёзно!

Чонгук засмеялся — тихо, низко, — и притянул Тэхёна к себе. Тот упёрся ладонями в его грудь, но через секунду сдался, обмяк и обнял в ответ, зарываясь носом в мокрые от пота волосы.

— Я горжусь тобой, — прошептал он в макушку Чонгука. — Ты лучший. Ты вообще лучший из всех, кого я знаю. И я не просто так говорю, я реально так считаю. Ты чемпион. Ты мой чемпион.

— Я знаю, — Чонгук погладил его по спине.

— Скромный, блять. До ужаса.

— Это ты меня таким сделал. Раньше я был просто дерзким. Теперь я дерзкий и скромный. Твой вклад.

— Я сделал тебя чемпионом? — Тэхён отстранился и заглянул в его глаза.

— Ты сделал меня счастливым. Чемпионом я сделал себя сам.

— Ах ты ж... — старший задохнулся от возмущения. — То есть блинчики не помогли?

— Блинчики помогли. Но это был мой правый хук.

— Твой правый хук, — передразнил Тэхён. — Ладно. Пусть будет твой правый хук. Но блинчики тоже. Я тебе их с утра готовил между прочим. С любовью. С ванилью. С корицей. Ты думаешь, я каждый день у плиты стою? Нет. Только ради тебя. Цени.

— Я ценю. Очень вкусно.

Тэхён закатил глаза, но губы уже расползались в улыбке. Он наклонился и поцеловал Чонгука — крепко, в губы, наплевав на лёд, на синяк и на пот.

— Ладно, чемпион, — сказал он, отстраняясь. — Поехали домой. У нас через два часа гости, а я ещё даже не переоделся. И ты не переоделся. И в гостиной бардак. И я, кажется, забыл купить вино.

— Я купил вино.

— Когда?!

— Вчера. Пока ты был на съёмке. Красное и белое.

— Чон Чонгук, ты вообще иногда думаешь о чём-то, кроме меня и бокса?

— Нет.

— Вот и правильно.

Их квартира сияла. Тэхён лично занимался декором — гирлянды с тёплым светом, свечи в стеклянных подсвечниках, музыка, закуски, которые они заказали в лучшем ресторане доставки. Чонгук переоделся в домашнее: тёмная футболка, мягкие штаны. Синяк на скуле уже смазали той самой мазью с арникой, и теперь он выглядел как боевое украшение — Тэхён так и сказал: «Не синяк, а аксессуар. Очень мужественно. Все девушки будут в восторге. И парни тоже. Но ты мой, так что пусть облизываются молча».

Первыми пришли Минхо и Чан. Потом Юнхо с девушкой — тихой, смешливой, которую он представил как Хану. Потом Сумин, которая опоздала на сорок минут, но принесла огромный шоколадный торт и извинилась так искренне, что никто не злился. Потом коллеги Тэхёна — стилистка Хэвон и фотограф Джинхо, оба стильные до зубовного скрежета. Ещё пара ребят из боксёрского клуба Чонгука, которые принесли с собой пиво и громкий смех.

Квартира наполнилась жизнью.

— Двадцать четыре победы! — Минхо поднял бокал, и вино в нём опасно плеснулось через край. — Двадцать четыре, мать вашу! За Чонгука, который всех сделал! Который вырубил того парня так, что он до сих пор, наверное, звёздочки считает!

— За Чонгука! — хором поддержали все, и над столом сомкнулись бокалы с вином, пивом и соком.

Чонгук, сидя на диване в своём излюбленном углу, лениво кивнул и чокнулся с Тэхёном, который сидел рядом, практически на коленях, положив ладонь на его бедро.

— Ты даже не встанешь? — возмутился Минхо, драматично прижимая ладонь к сердцу. — Тост же за тебя, герой вечера! Люди бокалы поднимают, стараются, а ты сидишь как султан!

— Я устал, — Чонгук отпил вина. — Я сегодня нокаутировал человека. Это требует восстановления. Мышцы болят.

— Оправдание засчитано! — Минхо махнул рукой. — Но имей в виду — в следующий раз я заставлю тебя танцевать.

— Я не танцую.

— Затанцуешь. У меня есть методы.

— Какие?

— Я напою тебя и включу что-нибудь ритмичное. А потом ещё раз напою. И ты сдашься.

— Я не танцую под ритмичное. Я не танцую вообще.

— А под что ты танцуешь?

— Под звук гонга. В ринге. Это единственный танец, который я признаю.

Все заржали. Тэхён пихнул Чонгука локтем и закатил глаза.

— Неправда. Вообще-то Чонгук любит тишину. Вот реально. Он мне как-то сказал, что его любимый звук — это не музыка, а когда я молчу. Представляете?

— Это был лучший звук в моей жизни, — спокойно подтвердил Чонгук.

— Эй! Я вообще-то оскорблён! Я между прочим очень мелодично болтаю! У меня приятный голос, мне люди говорят! А ты — «лучший звук — это когда ты молчишь»! Вот как так можно, а?

— Я пошутил.

— Нет, ты не шутил! У тебя было абсолютно серьёзное лицо! — Тэхён повернулся к гостям за поддержкой. — Вот скажите, у меня противный голос?

— У тебя громкий голос, — дипломатично ответил Чан.

— Громкий — не значит противный!

— Иногда громкий, — добавил Минхо. — Особенно по утрам. Мы же помним то утро.

По комнате прокатился смех. Тэхён застонал и уткнулся лбом в плечо Чонгука.

— Блять, опять. Ну сколько можно.

— Кстати, о том утре! — оживился Минхо. — Я до сих пор помню всё в деталях. Вот смотрите.

Он подскочил с дивана, схватил стул и уселся на него верхом, лицом к спинке. Затем, глядя прямо на Тэхёна, начал медленно двигать тазом вперёд-назад, издавая высокие, театральные стоны:

— О-о-о, Чон... Чон, блять... да-а-а... ещё, Чонгук..

Гостиная взорвалась хохотом. Сумин уронила телефон и смеялась до слёз. Хана, девушка Юнхо, уткнулась лицом в его плечо, вздрагивая от смеха. Хэвон и Джинхо переглядывались и ржали в голос. Чонгук прикрыл рот ладонью, его плечи тряслись от беззвучного смеха.

Тэхён же стал цвета свёклы. Он вскочил с дивана, сорвал с него декоративную подушку и с размаху запулил в Минхо. Подушка попала точно в голову, сбив того со стула.

— Ты, блять, больной придурок! — заорал Тэхён, но уже сквозь смех, который прорывался наружу. — Я так не стонал! Я вообще не стонал! И я не говорил «ещё»!

— Говорил-говорил! — Минхо подобрал подушку с пола и прижал к груди как щит. — Я слышал! Я стоял в дверях! У меня абсолютный слух, между прочим!

— У тебя абсолютная тупость, а не слух! Я тебе сейчас вторую подушку кину, она тяжелее!

— Не кидай! Это был комплимент! Ты очень убедительно звучал!

— Я тебе сейчас так убедительно врежу!

— Чон, уйми своего парня! — Минхо спрятался за Чаном. — Он опять хочет меня убить!

— Лучше не лезть, — Чонгук отпил вина и даже не попытался вмешаться. — Сами начали.

— Я начал?! Это ты его не остановил, когда мы вошли!

— Вы вошли без стука.

— Мы стучали! Просто недолго!

— Вы взломали дверь, — напомнил Чонгук.

— Она была не заперта!

— Она была заперта. Оказывается. У нас теперь кодовый замок, кстати. Из-за вас.

Спор о двери и стуке длился ещё минут десять, и каждый раз, когда он, казалось, угасал, Минхо снова начинал изображать Тэхёна на стуле, и всё повторялось. В итоге Тэхён швырнул в него ещё и пледом, а потом успокоился, потому что Сумин принесла ему добавку торта и заверила, что он звучал «очень мило».

Потом вечеринка катилась своим чередом. Играли в карты — Тэхён жульничал и сваливал вину на Чонгука, а тот даже не оправдывался. Потом обсуждали бой — детально, по раундам, с комментариями от парней из клуба. Потом строили планы на отпуск — Тэхён уже вторую неделю пытался уговорить Чонгука на Японию, а тот хотел в горы, и этот спор длился так долго, что Минхо предложил бросить монетку. Потом Сумин включила музыку, и Минхо с Чаном устроили танцы посреди гостиной, сбив пуфик и чуть не опрокинув свечу. Тэхён орал на них, что они «вандалы, а не гости», но сам смеялся так, что у него заболели щёки.

А потом гости начали расходиться. Сначала уехали коллеги Тэхёна — Хэвон и Джинхо тактично сослались на завтрашнюю раннюю съёмку. Потом Сумин с парнем — она обняла обоих, расцеловала в щёки и пообещала принести на следующий раз фирменный клубничный чизкейк. Потом Юнхо с Хану — он пожал Чонгуку руку, долгую, крепкую, и сказал: «Ты лучший, Чон. Я рад, что знаю тебя». Последними, как всегда, ушли Минхо и Чан.

— Ладно, голубки, — Минхо обнял обоих разом, до хруста, так что Тэхён пискнул. — Мы поехали. Завтра не звоните раньше полудня, я планирую спать до обеда. У меня выходной. И у Чана выходной. И вообще всем выходной после такой вечеринки.

— У вас каждый день выходной, — проворчал Тэхён, потирая плечо. — Вы живёте в своём ритме. Мы тут вообще-то работаем. Я, между прочим, завтра на консультацию к десяти. А Чонгук — на тренировку. Мы трудящиеся.

— Вы живёте в центре Сеула с видом на Ханган. Это другое. Это не работа. Это рай.

— Завидуйте молча, — вставил Чонгук и закрыл за ними дверь. Замок щёлкнул — тот самый, кодовый.

В квартире стало тихо. Музыка ещё играла — что-то медленное, джазовое, саксофон плыл по воздуху, — и Тэхён приглушил свет до минимума. Город за панорамными окнами мерцал тысячами огней, бесконечных, как сама жизнь. Ханган извивался тёмной блестящей лентой, и мосты отражались в воде перевёрнутыми дугами.

Чонгук стоял у окна, глядя на этот вид, который за два года так и не надоел. Тэхён подошёл сзади, обнял его за талию и прижался щекой к спине между лопаток — туда, где под футболкой угадывались мышцы и татуировка с датой первого боя.

— Устал? — тихо спросил он.

— Немного. Но это приятная усталость. Как после хорошего секса, только после боя.

— Сравнил, блять. После секса ты обычно спишь как убитый и не храпишь.

— Я не храплю.

— Храпишь. Немного. Мне нравится, так что не смей переставать, — он поцеловал его между лопаток через ткань футболки. — Ты был хорош. Очень хорош. Я чуть не оглох от собственного крика. У меня, кажется, голос сел окончательно. Слышишь, какой хриплый?

— Слышу. Тебе идёт.

— «Тебе идёт». Я могу быть хоть с мешком на голове, ты скажешь, что мне идёт.

— С мешком — нет. Мешки тебе не идут.

— А что идёт?

— Всё остальное. Особенно этот костюм. Ты сам его шил?

— Сам! — Тэхён оживился. — Это новая коллекция, я работал над ней три месяца, между прочим. Ткань итальянская, крой японский. Видишь, как сидит на плечах? Идеально. Ни одной лишней складки. Я гений.

— Я знаю, — Чонгук развернулся в кольце его рук, и теперь они стояли лицом к лицу. — Ты гений. Я тебе говорил.

— Говорил. Но я люблю слушать это снова и снова. У меня, знаешь ли, потребность в признании. Я творческая личность. Мне нужно, чтобы мной восхищались. И ты восхищаешься. Мне повезло.

Чонгук взял его лицо в ладони — нежно, бережно, так, как делал всегда, когда они оставались вдвоём. Провёл большими пальцами по скулам, по вискам, убирая каштановые пряди со лба. Посмотрел в карие глаза, которые видел каждый день на протяжении двух лет и которые каждый день заставляли его сердце биться чаще.

— Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, на причале? — тихо спросил он.

Тэхён замер. Его губы чуть приоткрылись, а глаза стали влажными — не от грусти, нет, от переполняющего чувства. От любви, которая за два года стала только сильнее.

— Про звёзды? — его голос дрогнул.

— Про то, что ты — моя жизнь. И самый важный человек.

— Помню. Ты тогда ещё запнулся и чуть не подавился словами. Это было очень мило. Я чуть не расплакался, если честно. Но сдержался. Из гордости.

— Это всё ещё так, — Чонгук провёл ладонью по его щеке, стирая невидимую слезинку. — Даже больше. Гораздо больше. Я не умею говорить красиво, ты знаешь. Но я чувствую это каждый день. Когда просыпаюсь и вижу тебя. Когда ты орёшь на кухне из-за подгоревших блинчиков. Когда сидишь в пятом ряду на каждом моём бою и думаешь, что я не вижу, как ты кусаешь губы. Я всё вижу. Я всё чувствую. Ты — причина, по которой я стал тем, кем стал.

Тэхён смотрел на него, и по его щекам уже бежали слёзы — не те, что он сдерживал, а те, что прорвались сами. Он не вытирал их. Просто смотрел.

— Ты невозможный человек, Чон Чонгук, — прошептал он. — Ты говоришь, что не умеешь красиво, а сам... сам только что сказал лучше, чем любой поэт. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что это иногда пугает. Но я больше не боюсь. Потому что ты рядом. Всегда.

— Всегда, — подтвердил Чонгук.

И поцеловал.

Медленно. Глубоко. Без слов — потому что слова были уже не нужны. Всё, что можно было сказать, они сказали за эти два года. Всё, что можно было прочувствовать, они чувствовали сейчас, стоя у окна, под джазовый саксофон и свет ночного Сеула. Этот поцелуй вмещал в себя всё: и ночь на причале, и утро в домике, и первую ссору, и примирение под дождём, и каждое «тупица» и «истеричка», которые давно стали их личным языком любви. Бои и победы. Страх и радость. Страсть и нежность. Их общая жизнь.

Они целовались долго, не размыкая губ, не желая отрываться друг от друга. А когда наконец отстранились, Чонгук прижался лбом ко лбу Тэхёна и закрыл глаза.

Они остались стоять у окна, обнявшись, и город мерцал у их ног. А звёзды над Сеулом горели так же ярко, как тогда, над озером. Просто теперь их было две. И они светили вместе.

КОНЕЦ