Хэй, крошка чон.

После второго раза, который случился сам собой — медленного, глубокого, совсем не похожего на первый, — они лежали на причале, укрытые одним пледом на двоих. Воздух был прохладным, но телам под тканью было жарко. Звёзды висели низко, крупные, как бусины, и луна серебрила чёрную воду.

Чонгук лежал на спине, подложив правую руку под голову, и смотрел в небо. Дышал ровно, глубоко, всем телом ощущая приятную, тягучую усталость. На его левом плече, уютно устроив голову, лежал Тэхён. На нём уже была тёплая толстовка Чонгука — тёмно-серая, с высоким горлом, — и плед, в который они оба закутались.

Тэхён повернул голову и начал нежно целовать шею Чонгука. Медленно, едва касаясь губами, он прокладывал дорожку от кадыка к уху. Потом чуть прикусил мочку и тут же дунул тёплым воздухом за ушком. Чонгук дёрнул плечом и улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему.

— Ну что ты делаешь.

— Целую.

— Мне щекотно.

— Не жалуйся.

Он продолжил целовать — так же нежно, так же тягуче, и от каждого прикосновения по телу Чонгука пробегала лёгкая дрожь. Он чуть приподнялся на локте, заслоняя собой луну и звёзды, и уставился на старшего. Тот после секса был как котёнок — ластился, тёрся носом о плечо, просил внимания всем своим видом. Глаза блестели, ресницы подрагивали, губы припухли.

— Несносный котёнок, — произнёс Чонгук вслух то, что думал.

Тэхён замер. Его лицо медленно залилось краской — сначала щёки, потом переносица, потом даже кончики ушей. Он закатил глаза и пробормотал что-то вроде «отвали», слабо толкая Чонгука в грудь.

— Чего ты там пищишь, я не слышу, — Чонгук поймал его ладонь и переплёл пальцы. — Моя слабость ты.

Он потянулся и оставил поцелуй на щеке. На рёбрышке носа. На кончике носа. На другой щеке. У виска, почти у самых волос. Его ладони нежно гладили тело Тэхёна — по спине, по бокам, по плечам, едва касаясь, будто он трогал что-то невероятно ценное. Потом он полностью лёг на старшего, придавив его к пледу своим весом, но не грубо — заботливо, как одеялом.

— Моя истеричка, — прошептал он в висок. — Моя звёздочка. Моя нежная сучка.

— Чон!

— Моя сладкая булочка. Мой ворчливый мальчик. Моя ты боль головная.

— Завали уже!

— Мой пухлогубый злюка. Мой... — он осёкся, подбирая слово, и вдруг усмехнулся. — Моя шоколадная конфета.

От этого последнего Тэхён покраснел так, что краска спустилась на шею и скрылась под воротом толстовки. Он пытался отвернуться, спрятать лицо, но Чонгук не давал — наклонялся, заглядывал в глаза и тихо, довольно смеялся над его выражением лица. А потом снова целовал — в лоб, в веки, в уголки губ, в ямочку на подбородке, — и каждая ладонь скользила по телу с такой нежностью, что у старшего перехватывало дыхание.

— Тупица, у меня на тебя нервов не хватает, я скоре седеть начну, — выдохнул Тэхён, но его пальцы сами зарылись в тёмные волосы и притянули ближе.

— Тебе нравится.

— Нравится, но всё же, — согласился старший, и это слово прозвучало как самое важное за всю ночь.

Чонгук улыбнулся и лёг обратно, увлекая Тэхёна за собой. Тот устроился у него на груди, прижавшись щекой к горячей коже, и затих. Плед укутывал их обоих, луна светила, вода плескалась о сваи.

Чонгук медленно повернул голову к Тэхёну. Тот не спал — пальцы лениво чертили круги на его груди. Он смотрел на его профиль — на аккуратный нос, на пухлые губы, на ресницы, которые чуть подрагивали в лунном свете, — и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, горячее.

— Тэ, — позвал он тихо.

Старший чуть повернул голову, заглядывая в его глаза.

Чонгук запнулся. Он не привык говорить о таком, не умел. Но сейчас слова теснились в груди, и он дал им выйти.

— Я хочу видеть тебя рядом с собой. Как любимого человека. — Голос дрогнул, но он продолжил: — Я хотел бы, чтобы ты стал для меня такой же звёздочкой, которыми являются звёзды на небе для Луны.

Он снова запнулся, подбирая слова. Тэхён замер, перестав дышать.

— Я без ума от тебя, Тэхён. Забываю как дышать, когда ты рядом. Забываю, что я вообще-то должен постоянно держать себя в узде. С тобой я вечно всё забываю. Именно это делает меня настоящим. А ты... — его губы дрогнули в слабой улыбке, — ты просто невозможный. Но такой чертовски мой.

Он повернулся на бок, устраиваясь лицом к лицу со старшим, и заглянул в его глаза — прямо, глубоко.

— Я не хочу делить твоё внимание с кем-то. Не хочу делить этот твой дерзкий, но мягкий взгляд. Влюблённый взгляд. Я хочу, чтобы он принадлежал только мне. Как и ты сам. Мне плевать. Я буду кричать всем о том, что ты — моя жизнь. И мой парень.

Тишина. Звёзды. Плеск воды.

Тэхён лежал неподвижно, только глаза его блестели — влажные, огромные. Он смотрел на Чонгука так, будто увидел его впервые.

— Чон... — голос сорвался, и он замолчал, прикусив губу.

— Что? — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе.

— Ты реально тупица, — Тэхён выдохнул и усмехнулся — мокро, с дрожью. — Я уже твой. С самого начала твой. С той самой подсобки.

Чонгук замер. Потом его губы медленно растянулись в улыбке — широкой, счастливой.

— Значит, договорились, истеричка.

— Договорились, тупица.

Он наклонился и поцеловал старшего — медленно, нежно. И в этом поцелуе было обещание, которое они оба сдержат. А потом отстранился и пробормотал в его губы с лёгкой усмешкой:

— Не знал, что мой котёнок ещё и сентиментальный.

Тэхён хмуро и обиженно посмотрел на него и толкнул от себя, заставляя Чонгука откинуться на спину и засмеяться — тихо, но искренне. Мокрых глаз будто и не было. Старший поднялся, потопал к своим вещам, натягивая джинсы и демонстративно не глядя на младшего.

— Идиотина, как же ты всё ещё меня бесишь.

— Ты так же без ума от меня, признай. – Откинулся на обе руки, ухмыляясь и двигая мышцами груди.

— Завались, придурок. — Тэхён повернулся к нему наконец. — Вставай уже, достал, нам пора возвращаться, а то мне холодно.

Врёт и не краснеет. Хотя краснеет, конечно. Вон, шея как у помидорки.

— Хорошо, малыш.

Какой же Чонгук самодовольный болван.

— Не называй меня так!

— Почему это?

— Потому что я так сказал! Что непонятного? – капризно заявил Тэ, понимая, что ему всё очень нравится. Но вредничать-то хочется.

— Я что хочу, то и делаю, маленький мой.

— Я не маленький. Завались уже.

— Но ты мой, — припечатал Чонгук, и на его губах играла та самая ухмылка, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось.

Старший уже вовсю кряхтел, делая вид, что собирается, но то и дело бросал взгляды на то, как Чонгук одевается — как перекатываются мышцы на плечах и спине, как ткань облепляет стальной пресс. Младший поймал его взгляд и усмехнулся уголком губ. Оделся, собрал рюкзак, подошёл к Тэхёну вплотную, взял за подбородок и поцеловал в приоткрытые губы. Потом обнял за талию и направился по тропинке в сторону домиков, по дороге то и дело оставляя поцелуи на его виске и щеке.

Лесная тропинка петляла между сосен, ныряла в темноту и снова выныривала под лунный свет. Идти было недалеко, но с этими двумя любая дорога превращалась в приключение.

— Ты можешь не пихаться? Я вообще-то рядом иду, — Тэхён отодвинулся на полшага и поправил сползающий плед.

— Я не пихаюсь. Ты сам в меня врезаешься.

— Я врезаюсь?! Это ты своими плечищами полдороги занял!

— Обычные плечи. Не выдумывай.

— Обычные? — Тэхён фыркнул и ткнул пальцем в его бицепс, который угадывался даже под толстовкой. — Ты в зеркало вообще смотришь? Хотя о чём я, ты ж туда каждый день пялишься, когда гантели тягаешь. Небось ещё и подмигиваешь отражению. Самодовольный петух.

— Не подмигиваю. И вообще, ты сегодня уже орал на меня, когда я твою сумку взял. Может, успокоишься? А? Курица.

— Я не орал! Я просто сказал, что сам могу! И сам ты, блять, курица.

— Ага. Сказал. Громко. На весь лес.

— Вот какого хрена ты такой самодовольный, а? Сделал меня и рад?

— Сделал? — Чонгук приподнял бровь. — Ты про решетку или про причал?

Тэхён споткнулся на ровном месте. Щёки мгновенно залились жаром, он вскинул голову:

— Про причал вообще-то! Про что ещё!

— Ну конечно. Про него. Я так и понял. – Знает, что не так.

Ворчливый, наглый, невыносимый, маленький котёнок.

Такой любимый.

— Завались, Чон. Я тебя придушу скоро, мозгоеб недоделанный.

— С ума по мне сходишь, истеричка. Прекрати уже ножкой топать.

— Я?! Это ты мне полчаса назад про звёздочки заливал! Кто из нас тут сентиментальный?

— Я – нет, — легко отозвался Чонгук, останавливаясь. — Но вот ты, котёнок, очень даже сентиментальный. Сразу глазки влагой налились. Ммм.

Тэхён открыл рот, закрыл, снова открыл. Вдохнул. Выдохнул.

— Да. И что теперь?

— Ничего. Просто констатирую факт.

— Ага, констатирует он! Пошёл ты!

Тэхён развернулся и зашагал вперёд, но не прошёл и трёх шагов, как его нагнали, обхватили за талию и притянули к себе. Чонгук уткнулся носом в его висок.

— Куда пошёл? Я тебя ещё не целовал с того угла.

— С какого угла?

— С этого.

Он развернул Тэхёна к себе лицом, взял за подбородок и поцеловал — коротко, но крепко, в уголок губ. Старший дёрнулся для вида, но ответил.

— Вот так, — резюмировал Чонгук. — Теперь можем идти дальше.

— Идиотина, — выдохнул Тэхён без злости.

— Истеричка.

— Тупица.

— Котёнок.

— Я тебе сейчас врежу.

— Не врежешь. Ты меня любишь.

Тэхён закатил глаза так сильно, что они едва не остались там навсегда. Но руку, которую Чонгук взял в свою, не отдёрнул. Дальше шли молча. Тэхён то пихал Чонгука в бок — не сильно, по привычке, — то, наоборот, прижимался ближе, когда под ноги попадалась особо тёмная яма, и ворчал, что фонарей нет и что если он переломает ноги, Чонгук будет виноват. Чонгук то бросал короткий ехидный комментарий, от которого старший вспыхивал и начинал новую тираду, то вдруг останавливал его посреди тропинки, прижимал к сосне и целовал — уже дольше, глубже, пока Тэхён не начинал отвечать и не запускал пальцы в его волосы. А потом отрывался, поправлял сползший плед на его плечах и шагал дальше как ни в чём не бывало.

— Это не честно, — буркнул Тэхён после третьей такой остановки.

— Что именно?

— Ты злишь меня, а потом целуешь!

— Да. И тебе нравится.

— Да щас!

— Твои глаза говорят об обратном.

— Ты их даже не видишь, тут темно!

— Вижу. У тебя глазки светятся. И впрямь котёнок. Малыш.

— Чон!

— Идём, Тэ, идём. Почти пришли.

Домик показался из-за сосен. В окнах было темно — Сокджин действительно свалил. Чонгук зашёл первым, щёлкнул выключателем, оглядел помещение. Пусто. Хорошо.

— Располагайся. Душ там. Я первый.

Он скрылся за дверью, и скоро оттуда послышался шум воды. Тэхён стянул с себя куртку, потом толстовку Чонгука — нехотя, потому что она пахла им, — и остался в белой футболке. Присел на край кровати, провёл ладонью по свежему пледу.

Чонгук вышел через десять минут — взъерошенный, в одних трусах, с полотенцем на шее. По груди и прессу ещё скатывались капли. Тэхён на секунду задержал на нём взгляд — дольше, чем собирался, — и поднялся, буркнув: «Моя очередь».

Когда дверь ванной скрипнула снова, Чонгук сидел на кровати. Он поднял голову — и замер.

Тэхён вышел в одной лишь белой футболке, доходившей до середины бедра. Мокрые пряди были откинуты назад, он растирал их полотенцем, чуть наклонив голову. Капелька воды сорвалась с кончика волос и побежала вниз — по изгибу шеи, по ключице, скрываясь под тканью. Чонгук проследил за ней взглядом и почувствовал, как зрачки расширяются. Внизу, на бёдрах старшего, кожа была чуть покрасневшей — там, где он кусал его на причале. И по этим следам стекала ещё одна капелька. Медленно. Почти невесомо.

Тэхён заметил его взгляд. Отложил полотенце и подошёл к кровати — не спеша, босиком по деревянному полу. Остановился меж ног Чонгука, поставил ладони ему на плечи. Теперь он был чуть выше, смотрел сверху вниз, и в его карих глазах плясали искры.

— Что уставился? — спросил тихо.

— Любуюсь, — честно ответил Чонгук, и его ладони легли на бёдра старшего, чуть выше края футболки.

Тэхён наклонился и поцеловал его — мягко, одними губами. Сначала коснулся верхней, потом нижней, чуть задержался, давая прочувствовать тепло. Чонгук ответил не сразу — сначала вдохнул его запах, свежий, с мыльной ноткой, а потом притянул ближе и углубил поцелуй. Их губы двигались медленно, изучающе, будто пробовали друг друга заново. Никакой спешки. Только влажное, тёплое скольжение, тихие выдохи и пальцы, перебирающие волосы на затылке.

Тэхён запустил обе ладони в тёмные пряди Чонгука, сжал их у корней, чуть потянул, заставляя младшего запрокинуть голову. Тот подчинился, и старший провёл губами по его подбородку, по линии челюсти, по шее — туда, где билась жилка. Прикусил легонько, тут же зализал.

— Метишь? — прошептал Чонгук, и его голос дрогнул.

— Могу себе позволить. Я твой парень.

— Мой.

Ладони Чонгука скользнули выше, под футболку, и замерли на талии. Кожа там была тёплой, гладкой, и он гладил её круговыми движениями, большими пальцами обводя выступающие тазовые косточки. Тэхён чуть вздрогнул, но не отстранился — наоборот, подался ближе, опуская голову и ловя его губы снова.

Они целовались долго — в этом новом, медленном ритме. Чонгук то отрывался, чтобы провести носом по щеке Тэхёна, по виску, по краю уха, то снова возвращался к губам. Его пальцы под футболкой поднялись выше, к рёбрам, огладили каждый изгиб, каждый позвонок на спине. Тэхён в ответ царапнул ногтями его загривок — не больно, но ощутимо, — и Чонгук выдохнул в поцелуй что-то похожее на стон.

Потом младший отстранился — всего на сантиметр, — опустил голову и припал губами к бедру старшего. Туда, где всё ещё блестела та самая капелька воды. Кончик языка прошёлся по покрасневшей коже, слизывая влагу, и Тэхён дёрнулся, вцепляясь пальцами в плечи Чонгука.

— Чон...

— Тише, — прошептал тот, не поднимая головы. — Я просто...

Он не договорил. Вместо этого поцеловал след от своего же укуса — нежно, почти извиняясь, — и провёл по нему губами. Потом ещё раз. И ещё. Пока Тэхён не выдохнул и не потянул его обратно вверх, к своим губам.

Чонгук поднялся, ловя его рот, и одним плавным движением опрокинул старшего на кровать. Накрыл сверху, устраиваясь меж разведённых бёдер, и продолжил целовать — уже глубже, жарче, но всё ещё без спешки. Его ладонь легла на голое бедро и поползла вверх, сжимая, поглаживая, согревая. Большой палец выводил круги на внутренней стороне, и Тэхён тихо застонал, прикусывая губу.

В ответ старший запустил руки под мышки Чонгука, обхватил его спину, прошёлся ногтями по лопаткам, чувствуя, как перекатываются мышцы. Потом спустил ладони ниже, к пояснице, и сжал сквозь ткань трусов. Чонгук хмыкнул в поцелуй и чуть качнул бёдрами — всего раз, — но этого хватило, чтобы оба замерли, переводя дыхание.

— Устал? — прошептал Чонгук, заглядывая в его глаза.

— Есть немного. Но тебя это не останавливает.

— Нет.

Он снова наклонился и поцеловал — в лоб. В веко. В переносицу. В кончик носа. В ямочку на подбородке. Каждый поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от каждого внутри разливалось тепло. Тэхён зажмурился и улыбнулся — широко, открыто.

— Ты всё-таки сентиментальный, — прошептал он.

— Я влюблённый. Это другое.

— Одно и то же, тупица.

— Нет. Сентиментальный — это когда плачут над фотографиями. А я просто хочу целовать тебя везде.

— О господи, Чон...

— И обнимать. И гладить. И кусать иногда. Но сейчас — гладить.

Он потянулся и выключил лампу на тумбочке. Комната погрузилась в темноту, только лунный свет пробивался сквозь щели в жалюзи. Чонгук лёг рядом, закинул на Тэхёна руку и колено, притянул к себе, зарываясь носом в его влажные волосы. Плед укрыл их обоих, создавая под собой маленький тёплый мирок.

Тэхён повозился, устраиваясь поудобнее, и замер, прижавшись спиной к его груди. Чонгук обхватил его поперёк живота, большим пальцем лениво поглаживая кожу над поясом трусов. Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в один ритм.

— Чон, — прошептал Тэхён в темноту.

— М?

— Я серьёзно. То, что ты сказал там... про звёзды и Луну. Это...

— Не говори ничего, — перебил Чонгук и поцеловал его в затылок. — И не сомневайся во мне.

— Не сомневаюсь, тупица. Уже никуда не денусь.

— Вот и хорошо, истеричка.

Тэхён фыркнул, но тут же расслабился, чувствуя, как тепло чужого тела окутывает его целиком. Чонгук ещё пару раз провёл ладонью по его бедру — медленно, успокаивающе, — и замер, прижимая к себе. Тэхён накрыл его руку своей и переплёл пальцы. Так они и уснули — обнявшись, в тишине пустого домика. И за окном луна всё ещё светила, а звёзды всё ещё горели. Но теперь у Луны была своя звёздочка. И она лежала у неё под боком.