Хэй, крошка Чон.)

Полторы недели. Десять дней. Десять дней с тех пор, как Тэхён вернулся в Сеул, в их пустую квартиру, и заперся в ней, как в крепости. Он не отвечал на звонки Минхо, игнорировал сообщения Чана, отменил две съёмки и одну консультацию. Просто сидел дома, купался в тишине и ел мороженое. Много мороженого.

Сегодня было ведёрко пломбира. Большое, семейное, которое он приговорил уже на треть. Тэхён сидел на диване, в одной лишь длинной футболке, которая когда-то принадлежала Чонгуку, поджав под себя ноги, и лениво листал новости на плазме. Экран мелькал заголовками: политика, скандалы, спорт. Он не особо вникал — просто перещёлкивал каналы, заедая пустоту холодным пломбиром с большой столовой ложки.

А потом на экране появился он.

Тэхён замер. Ложка застыла на полпути ко рту, и пломбир капнул на футболку, но он даже не заметил. На плазме показывали Чонгука — в чёрных солнцезащитных очках, в свободной рубашке с коротким рукавом, которая открывала загипсованные пальцы и повязку на плече. Он стоял у какого-то здания в Мельбурне, видимо, ждал машину вместе с командой. Рядом топталась журналистка — маленькая, с микрофоном, взволнованная.

Тэхён смотрел на его лицо — осунувшееся, с зажившими ссадинами, — и чувствовал, как по спине, начиная от пяточек и заканчивая загривком, проходит стая мурашек. Сука, как же он по нему скучает.

Журналистка на экране подскочила ближе, сунула микрофон почти в лицо Чонгуку и выпалила:

— Чон Чонгук, а правда, что вы с господином Кимом расстались после боя? Вы ищете новые отношения? Где он?

Тэхён замер. Ложка в руке дрогнула.

Чонгук на экране не дёрнулся. Он стоял, сунув левую руку в карман джинсов, и смотрел на журналистку сквозь чёрные очки. Молчал. А потом вдруг вытащил из кармана маленький бутылёк с жвачкой и протянул ей.

— Вы любите жвачку?

Журналистка моргнула, явно сбитая с толку.

— Простите?

— Я спрашиваю, любите ли вы жвачку? — голос Чонгука был ровным, ленивым, без капли интереса. — Мне тут купили со вкусом колы, а я её ненавижу. Ну, вообще я люблю кислые мармеладки.

Он сунул бутылёк ей в руки и, уже поворачиваясь к менеджеру, добавил:

— Раз в жизни что-то попросил, а получил жвачку.

Громко вздохнул, кинул на менеджера выразительный взгляд — не злой, просто уставший, — и шагнул к подъехавшей машине. Скользнул на заднее сиденье и закрыл дверь. Последний кадр — ошалевшее лицо журналистки с микрофоном и бутыльком жвачки в руке, и менеджер, который закатывает глаза и что-то бормочет себе под нос.

Тэхён тихо засмеялся. Смех вышел коротким, хрипловатым — он вообще мало смеялся последние полторы недели. На экране уже крутили другую новость, а он всё сидел и улыбался. Этот придурок. Этот невозможный, невыносимый придурок. Стоит перед камерой с переломанными пальцами и вывихнутым плечом, журналистка задаёт ему идиотские вопросы про расставание, а он невозмутимо предлагает ей жвачку. Просто потому что ему плевать. Просто потому что он так устроен. Просто потому что он Чонгук.

Улыбка медленно сползла с его лица. Он понял, что только что смеялся. Понял, что только что смотрел на Чонгука с нежностью. Понял, что соскучился так сильно, что аж зубы сводит.

— Блять, — прошептал он.

И вновь зачерпнул пломбир — уже агрессивнее, злее, — сунул ложку в рот и надулся. На экран, на мир, на Чонгука, который не пишет, не звонит, не прилетает. На себя — за то, что не может злиться, как ни пытается.

Он обдумал всё за эти полторы недели. Разложил по полочкам. Понял, что Чонгук перегнул — но и он сам перегнул, когда сказал про «подмётки». Понял, что Чонгук выгнал его из раздевалки не из злости, а из страха — страха причинить ещё больше боли. Понял, что жить без этого дебила не может. И загрустил. И сейчас, глядя на погасшую плазму, он чувствовал себя маленьким и обиженным. Не злым. Просто обиженным. И очень, очень одиноким.

Он соскучился. Жутко. До дрожи. До комка в горле. Не пишет. Не звонит. Не прилетает. Кажется старший уже повторяет это как мантру.. ну и к чёрту, Чонгук же не пишет. Тэхён зачерпнул новую ложку пломбира, сунул в рот и начал жевать агрессивно, глядя в пустой экран. Обиженно. Как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Как парень, который только что понял, что всё ещё любит. Несмотря ни на что.

Пиликанье кодового замка разрезало тишину, как нож. Хлопок двери.

Тэхён замер. Ложка застыла у рта, а сам он с расширенными глазами уставился в сторону прихожей, не в силах проглотить пломбир. Код знает только Чонгук. Блять. Ну, Боже, пусть это будет не он, пусть это будет не он.

Пусть будет он, пусть будет он.

Шаги. Тяжёлые, уверенные, неторопливые. Тэхён резко поставил ведёрко на колени, поправил волосы, одёрнул футболку. Вытянул длинные ноги, скрестил их и закинул на журнальный столик — убил бы любого, кто сделал бы так же с его любимым дубовым столиком, но сейчас... Чёрт, нахуя он это делает? Выпрямил спину и начал ковыряться в мороженом с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела его жизнь. Всем телом он ощущал шаги любимого. Да, это определённо Чонгук. Тэхён узнал бы эту походку из тысячи, даже не видя. Сердце колотилось как бешеное, пальцы, сжимавшие ложку, чуть подрагивали.

Чонгук вошёл в гостиную и замер, глядя на него. На любимое лицо. На красивые, голые ноги, небрежно закинутые на столик. На ведёрко пломбира в дрожащих пальцах.

— Не встретишь любимого?

Тэхён не поднял головы. Он смотрел в ведёрко так, будто там было написано решение всех мировых проблем. Игнор. Агрессивное ковыряние ложкой. Пломбир отправился в рот.

— Малыш, ты обычно мороженое редко ешь. У нас праздник сегодня какой-то?

— Скорее стресс. Ты ведь приехал.

Чонгук легко засмеялся — хрипло, низко, красиво, так, как умел только он. Тэхён чуть затормозил с ложкой, услышав этот звук. Дыхание сбилось. Ну что это такое, а...

Чонгук опустился на журнальный столик — прямо перед ним, рядом с его скрещенными ногами. Опёрся локтями о свои колени и наклонился чуть вперёд, глядя на Тэхёна с лукавым, влюблённым прищуром. Как же сильно он скучал. Как же сильно он хотел видеть это лицо — надутое, капризное, обиженное, — каждую минуту этих десяти дней.

— Подними свой наглый зад с моего столика, пока я тебе твои яйца не оторвал.

— М-м-м, малыш сразу к яйцам лезет, — протянул Чонгук с той самой ленивой усмешкой, от которой у Тэхёна всегда подкашивались колени. — Соскучился по члену?

Тэхён резко поднял взгляд, наконец одарив его вниманием. И тут же пожалел.

Чонгук за эти полторы недели стал ещё больше. В два раза больше, чем когда был в последнем бою. Мышцы налились, плечи раздались, а белая майка обтягивала грудь так, что у старшего пересохло во рту. Белые джинсы сидели низко на бёдрах, и этот блядский загар... Он загорел. В Австралии, пока Тэхён сидел в Сеуле и ел мороженое, Чонгук явно не терял времени. Его кожа приобрела золотистый оттенок, и мышцы на предплечьях — даже на загипсованной правой, которая теперь была без повязки, — выглядели так сексуально, что у Тэхёна что-то сжалось внизу живота.

Он сглотнул и снова опустил взгляд в ведёрко.

Какой же сука красивый.

Чонгук не сводил с него глаз. Он разглядывал длинные, стройные ноги, медленно, очень медленно облизывая кончиком языка нижнюю губу. Его взгляд задержался на губах Тэхёна — на той самой, с маленьким шрамиком, которую он порвал в раздевалке, и на уголке, где остался белый мазок от пломбира.

Он протянул левую руку и положил ладонь на щиколотку. Кожа была прохладной от мороженого, гладкой, знакомой до дрожи. Чонгук повёл ладонью вверх — медленно, мягко, по голени, по колену, по бедру. Его пальцы чуть подрагивали от ощущений, и он выдохнул — шумно, тяжело, как после долгого бега.

— Я вот очень скучал по тебе, любовь моя.

Тэхён вздрогнул и замер, глядя на его руку. Ладонь уже дошла до бедра, заставив Чонгука чуть привстать со столика. Пальцы поползли выше, поверх футболки, задирая ткань, прошлись по животу, по рёбрам, и наконец добрались до лица. Чонгук поддел подбородок Тэхёна двумя пальцами, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. А потом большим пальцем медленно, почти невесомо вытер остаток мороженого с его губ. Поднёс фалангу ко рту и слизал сливочный, сладкий вкус, не отрывая взгляда от расширенных глаз старшего.

— Ты соизволил обратить на меня внимание только сейчас? — голос Тэхёна дрогнул, он чуть сдался, но всё ещё звучал обиженно. — Вспомнил, что у тебя есть парень?

Чонгук выдохнул. Взял его ноги и осторожно опустил их на пол, убирая со столика. Потом забрал из рук старшего ведёрко с мороженым и отставил в сторону. Тэхён сразу же скрестил руки на груди, словно надувшийся ребёнок, и уставился на него исподлобья.

Чонгук опустился на колени. Прямо перед ним. Развёл бёдра старшего в стороны, устраиваясь между ними, и начал целовать внутреннюю сторону бедра — медленно, нежно, чуть покусывая. Тэхён закусил губу и тихо выдохнул. Секса у них не было давно, и сейчас он чувствовал всё особенно остро.

— Прости меня, малыш, — прошептал Чонгук между поцелуями. — Прости за то, что сорвался и не хотел слышать тебя. Ты ведь знаешь — со мной такое редко происходит, но если происходит, то без пиздеца уж никак не обойтись.

Он поднял взгляд. Тэхён резко отвернулся, пряча лицо.

— А не писал и не звонил я потому, что нам надо было успокоиться, прийти в себя и так поговорить. — Чонгук мягко разъединил его скрещенные руки и взял ладони в свою левую. Загипсованную правую он поднял и осторожно положил Тэхёну на щёку — холодные пальцы чуть дрогнули от контраста с горячей кожей. Левую ладонь запустил сзади в волосы, начал гладить, массировать затылок. — Я ведь очень сильно тебя люблю, маленький. Всегда боюсь причинить тебе боль. В этот раз всё вышло из-под контроля, но я обещаю — я постараюсь держать себя в узде. М-м?

— Ты просто дурак, — голос Тэхёна был обиженным, но уже уязвимым, глаза стояли на влажном месте.

— Я влюблённый дурак, Тэхён. Прости, что не был рядом. Я хотел, жутко хотел. Каждый раз рвался сюда приехать, каждый день по сто раз проверял телефон. Но пришлось себя угомонить. Ты сам прекрасно всё понимаешь, верно?

Тэхён кивнул — коротко, почти незаметно.

— Ты у меня самый лучший, самый прекрасный, единственный и любимый мною мальчик.

Чонгук вновь припал губами к его бедру и одновременно подцепил край футболки, приподнимая её выше. Тэхён не сопротивлялся.

— Прости своего влюблённого дурака. Ничего не могу с собой поделать.

Он опустился ниже и поцеловал член через ткань боксёров — тот уже чуть привстал, и горячее дыхание обожгло кожу даже сквозь хлопок. Тэхён едва заметно вздрогнул, и его пальцы сжали край дивана.

— Как же сильно я скучал по твоему голосу и по твоим рукам. По нежности и ласке твоей. Каждый день у меня в голове, никак не могу перестать думать о тебе. Постоянно где-то да ошибаюсь по несколько раз в день. Помутнение от любви, видимо.

Он целовал снова и снова — внутреннюю сторону бедра, выступающую тазовую косточку, тонкую дорожку от пупка вниз. Пальцы левой руки подцепили резинку боксёров и медленно стянули их, освобождая вставший член. Чонгук на секунду замер, глядя на него — такой знакомый, такой родной, с аккуратными голубыми венками под тонкой кожей. Он соскучился по каждому сантиметру этого тела.

Он наклонился и провёл языком по всей длине — от основания до самой головки, медленно, с нажимом, собирая первую каплю смазки. Вкус был терпким, чуть солоноватым, родным. Тэхён выдохнул и чуть подался бёдрами вперёд.

Чонгук обхватил головку губами — мягко, влажно, — и начал посасывать, одновременно проходясь языком по уздечке. Он знал это место. Знал, что отсюда старший поплывёт. Его левая рука легла на бедро Тэхёна, поглаживая, успокаивая, а губы тем временем погружались глубже, вбирая член в рот. Язык работал без остановки — обводил венки, прижимался к стволу, скользил вдоль. Слюны стало больше, она стекала вниз, делая каждое движение более скользким, более громким.

Тэхён закусил губу и застонал — тихо, почти беззвучно. Его пальцы сами собой запутались в тёмных волосах Чонгука, не то чтобы направляя — скорее просто держась. Чонгук поднял на него глаза — тёмные, полные обожания, — и, не разрывая зрительного контакта, погрузился до самого основания. Головка коснулась горла, он сглотнул, и Тэхён всхлипнул от ощущения тесноты и влажного жара.

Чонгук вышел почти полностью, оставляя только головку в губах, и снова опустился — теперь быстрее, ритмичнее. Его правая рука, хоть и в гипсе, лежала у Тэхёна на колене, придерживая. Левая скользнула ниже, к основанию, сжала, массируя, пока рот работал в том же темпе. Звуки становились всё более влажными, всё более откровенными. Тэхён уже не сдерживал стонов — они срывались с его губ один за другим, и каждый из них эхом отдавался у Чонгука в груди.

Чонгук не отрывал от него глаз. Тэхён смотрел сверху вниз — на его губы, растянутые вокруг члена, на влажные ресницы, на серебряное колечко, блестящее от слюны, — и чувствовал, как внутри всё скручивается в тугую, горячую спираль. Каждый раз, когда младший опускался до основания и замирал там на пару секунд, его горло сжималось вокруг головки, и это ощущение — тесное, влажное, жаркое — выбивало из лёгких весь воздух.

— Блять, Чон... — прошептал он, откидывая голову на спинку дивана.

Чонгук вышел почти полностью, оставляя только головку в губах, и медленно, мучительно медленно опустился снова, проходясь языком по каждой венке. Он не торопился. Он растягивал удовольствие — для себя и для Тэхёна. Его левая рука скользнула ниже, под яички, массируя их пальцами, пока рот продолжал работать в том же плавном, обволакивающем ритме. Слюна уже текла по стволу вниз, собираясь у основания, и каждый раз, когда Чонгук погружался обратно, раздавался тихий, влажный звук.

Тэхён всхлипнул и подался бёдрами вперёд — непроизвольно, просто потому что тело уже не слушалось. Чонгук принял это, позволил войти глубже, и его горло сжалось вокруг головки в новом глотке. Он замычал — низко, вибрируя, — и эта вибрация прошлась по всей длине члена, заставив Тэхёна вскрикнуть и вцепиться пальцами в его плечи.

— Чон, я сейчас... — голос сорвался, перешёл в стон.

Чонгук ускорился. Его губы заскользили быстрее, плотнее, левая рука добавила давления у основания, а правая — загипсованная, неуклюжая — легла Тэхёну на живот, придерживая, не давая дёргаться слишком сильно. Он чувствовал, как мышцы под его пальцами напрягаются, как Тэхён уже на грани — его дыхание стало рваным, стоны громче, пальцы в волосах Чонгука сжались почти до боли.

И когда Тэхён кончил — с громким, сдавленным криком, выгибаясь на диване, — Чонгук не отстранился. Он принял всё, до последней капли, и продолжал держать его в рту, пока старший не обмяк, тяжело дыша и дрожа.

Он наконец отпустил его — медленно, аккуратно, — и облизал губы. Тэхён смотрел на него из-под полуопущенных век, всё ещё не в силах отдышаться.