Хэй, крошка Чон.)

Поздняя ночь. Мельбурн за окном горел огнями, но в номере было темно. Чонгук не стал включать верхний свет — только торшер в углу, который Тэхён забыл выключить, когда уходил. Или не забыл. Оставил специально. Чонгук не знал.

Он сидел на стуле у окна, оперевшись головой на здоровую левую руку, и смотрел в пол. Правая рука лежала на колене — неестественно тяжёлая, чужая. Два пальца, мизинец и безымянный, были зафиксированы гипсом и плотно перебинтованы. Вывих плеча и предплечья вправляли долго. Слишком долго. Час, может, больше. Он лежал на кушетке в медпункте, стиснув зубы, пока врач крутил его руку под неестественными углами, возвращая кости на место. Боль была такой, что в глазах темнело. Он не кричал. Только дышал — громко, рвано, сквозь сжатые зубы. Тренер стоял рядом и молчал. Менеджер вышел — не мог на это смотреть.

А Тэхёна не было.

Чонгук сам его выгнал.

Он сидел сейчас в пустом номере и прокручивал это в голове. «Иди вон, Тэхён». «Тэхён, я сказал — иди вон!». Он помнил его лицо. Заплаканное. С разорванной губой. С кровавыми следами зубов на шее — его собственных зубов. Он оставил их там, как зверь. Как животное.

Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картинка: Тэхён жмётся к шкафчикам, дрожит, просит отпустить. А он не отпускал. Он кусал, рвал, терзал, потому что две недели не прикасался к нему. Две недели спал на диване, отворачивался к стене, уходил в зал, возвращался в полночь. Две недели копил в себе эту ярость, этот голод, это бешенство — и выплеснул всё разом. На ринге. А потом в раздевалке. На Брэда. На Тэхёна. На всех.

Он поднял голову и осмотрел номер. Вещи Тэхёна исчезли. Чемодан пропал. Кофта, что висела на спинке стула, исчезла. Кроссовки, которые он небрежно скинул у порога, — нет. В ванной не осталось ни зубной щётки, ни геля для душа. Только его собственные вещи — разбросанные в спешке, окровавленные бинты на полу, полотенце на стуле.

Чонгук встал. Медленно, потому что каждое движение отдавалось болью в плече. Подошёл к кровати. На прикроватном столике лежала ключ-карта — та, что Тэхён забрал с собой, когда уходил из номера. Он вернулся. Забрал вещи. Оставил карту. Ни записки. Ни сообщения. Ничего.

Телефон лежал тут же. Чонгук взял его левой рукой, неловко разблокировал. Открыл чат с Тэхёном. Пусто. Последнее сообщение — их переписка ещё из Кореи, до всего этого дерьма. Он нажал на иконку звонка, но палец завис над экраном. Что он скажет? «Прости, что я такой»? «Прости, что выгнал»? «Прости, что не слушал»? Этого мало. Слишком мало.

Он отложил телефон и сел обратно на стул. В голове было пусто. Не гнев, не ярость — просто пустота. Огромная, бескрайняя, как австралийская пустыня за окнами отеля. Он победил. Он разбил Брэда. Он сломал ему ногу. Он размазал его дружков по трибунам. Он доказал всем, что он не «сосунок». Но сейчас, в этом пустом номере, победа не ощущалась. Ощущалось только одиночество.

Им нужно было отдохнуть друг от друга. Он понимал это. Понимал, что Тэхён устал — от его молчания, от его холода, от его ярости. Понимал, что сам перегнул. Слишком сильно сжал челюсть на его шее. Слишком громко орал. Слишком много позволял себе и слишком мало — ему. Тэхён имел право уйти. Имел право улететь. Чонгук не будет спешить с перелётом. Не будет догонять. Не будет звонить. Он даст ему время. Даст себе время. Залечит руку. Залечит голову. А потом вернётся и всё исправит. Если Тэхён позволит.

Он лёг на кровать — на ту половину, где всегда спал Тэхён. Подушка ещё хранила его запах. Чонгук закрыл глаза и вдохнул. Завтра он начнёт всё заново. А сегодня — просто тишина.