Хэй, крошка Чон.)

Тэхён выскочил из такси, даже не захлопнув дверцу до конца. Арена гудела — толпа вываливалась из всех выходов, смешиваясь в разноцветную, галдящую массу. Пахло пивом, попкорном и потом. Где-то орали фанаты, где-то спорили, где-то просто шумели, перекрикивая друг друга. Тэхён пробивался сквозь них плечом, не извиняясь, не оглядываясь. Его лицо было бледным, глаза — расширенными, а в голове всё ещё звенел тот самый хруст. Хруст кости, который он услышал через динамик телефона.

У служебного входа его попытался остановить охранник — здоровый, с бычьей шеей, в чёрной униформе. Тэхён молча показал бейдж команды, который ему выдали ещё в Корее — ламинированная карточка с логотипом и именем. Охранник хмуро кивнул и отступил в сторону.

Коридоры под ареной были лабиринтом. Серые бетонные стены, трубы под потолком, гулкие шаги, эхом разносящиеся по пустым проходам. Пахло хлоркой и чем-то металлическим. Тэхён почти бежал, высматривая нужную дверь, и его кроссовки скрипели на линолеуме. У одной из развилок стояли менеджер и тренер Чонгука — оба взъерошенные, уставшие, с одинаково потерянными лицами.

— Где он? — выдохнул Тэхён, даже не поздоровавшись.

Менеджер молча кивнул в конец коридора. Тэхён повернул голову и увидел, как Чонгук — весь в крови, с бешеными глазами, с пульсирующими на шее венами — рывком распахивает дверь раздевалки, даже не глядя на свою команду, и с грохотом захлопывает её за собой. Звук удара прокатился по коридору.

Тренер что-то сказал — кажется, про руку, про полицию, про то, что надо в медпункт, — но Тэхён не услышал. Он уже шёл вперёд. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего — не потому что он устал, а потому что внутри него бурлило что-то вязкое, липкое, сжимающее горло. Страх. Он не понимал, почему боится. Он никогда не боялся Чонгука — ни в подсобке, когда тот держал его за горло, ни в камере, когда опрокинул на пол, ни в сквере, когда вырубал семерых. Но сейчас, подходя к этой двери, он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дрожат пальцы, как пересохли губы.

Остановился. Рука легла на холодную ручку. Вдох. Выдох. Сердце билось так громко, что он слышал его в ушах. Он аккуратно приоткрыл дверь и скользнул внутрь, закрывая её за собой с тихим щелчком.

Раздевалка была небольшой, душной, пропитанной запахом пота и железа. В центре стоял массажный стол, застеленный одноразовой простынёй. Вдоль стен — железные шкафчики, на которых кое-где облупилась краска. Лампы под потолком горели тускло, с лёгким желтоватым оттенком, и в этом скудном свете спина Чонгука — широкая, вспотевшая, покрытая кровью и ссадинами — казалась высеченной из камня. Каждая мышца была напряжена до предела. Он стоял, уперевшись левой ладонью в край стола, и тяжело дышал. Мышцы на его плечах пульсировали — стягивались в тугие узлы, расслаблялись на долю секунды, снова стягивались. Каждый вдох был громким, рваным, почти рычанием. Правая рука висела вдоль тела неестественно неподвижно, и пальцы на ней были странно скрючены.

Тэхён замер у двери. Воздух в лёгких сжался в тугой ком. Он не мог сделать нормальный вдох — только короткие, рваные глотки, которые не приносили облегчения. Он смотрел на спину своего парня — на эту широкую, израненную, мокрую от пота спину, — и страх, который он пытался задавить, упрямо поднимался вверх по горлу, мешая говорить, мешая дышать, мешая сделать шаг вперёд.

Чонгук резко обернулся.

Его лицо было почти полностью покрыто кровью. Она запеклась на скулах, на подбородке, на шее, смешалась с потом и растеклась бурыми разводами. Чья это кровь — его, Брэда, — уже не разобрать. Глаза горели диким, нечеловеческим огнём. Зрачки были расширены настолько, что почти съели радужку. Он посмотрел на Тэхёна, и его губы — разбитые, окровавленные, с запёкшейся коркой в уголке — растянулись в сумасшедшей улыбке. А потом он засмеялся. Истерично, громко, запрокидывая голову, и смех этот — резкий, лающий, совсем не похожий на его обычный смех — эхом разнёсся по пустой раздевалке.

— Пришёл, блять, — сказал он, и его голос был подозрительно спокойным, почти ласковым. — Я же сказал сидеть в отеле. Почему ты никогда меня не слушаешь?

Он замолчал. Улыбка исчезла. Лицо исказилось.

— Почему, Тэхён?! — ор ударил по стенам, и левая ладонь с грохотом опустилась на стол — так, что металлический край задребезжал. Правая рука даже не шелохнулась. Висела как плеть, неестественно вывернутая. Тэхён сразу это заметил — слишком хорошо он знал тело своего парня, чтобы не заметить. Каждую мышцу. Каждый изгиб. Каждую косточку. И сейчас правая рука выглядела неправильно.

— Помнишь, что ты мне говорил? — Чонгук шагнул к нему, и его улыбка вновь растянулась, стала саркастичной, кривой. — «Ты проиграешь, Чонгук. Ты в подмётки ему не годишься». Иди, блять, посмотри на своего любимчика. Посмотрим, захочет ли он теперь увидеть тебя. Ебливая мразь.

Улыбка исчезла. Лицо стало холодным, пустым, как маска. Только глаза продолжали гореть.

— Чон... — голос Тэхёна был слабым, испуганным. Он сам не узнал его — таким тихим, таким жалким он не был никогда. — Что с твоей рукой?

Он шагнул вперёд — медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю, — и протянул пальцы к правой руке. Коснулся. Едва-едва, самыми кончиками. Чонгук громко зашипел, дёрнулся всем телом, и Тэхён вздрогнул, отдёргивая ладонь, как от ожога.

— Какая, блять, разница, — прорычал Чонгук.

Два быстрых шага — и Тэхён оказался прижат к железным шкафчикам. Холодный металл впился в лопатки. Тяжёлая, испачканная кровью левая ладонь опустилась на дверцу рядом с его головой с громким хлопком — так, что шкафчик загудел. Тэхён зажмурился на секунду, чувствуя, как воздух разрезает ухо.

— Я волновался за тебя, — прошептал он, открывая глаза. — Успокойся.

Он медленно поднял ладони. Обе. Дрожащие, тёплые, живые. Взял лицо Чонгука в свои руки — осторожно, как берут хрупкую драгоценность. Большие пальцы легли на грязные скулы, начали гладить нежную кожу — ту, что не была покрыта коркой запёкшейся крови. Ту, что ещё помнила его прикосновения.

— Я так горжусь тобой, — голос Тэхёна дрожал, ломался, но он продолжал. — Мой любимый.

Его нижняя губа дрогнула. Он прижался лбом ко лбу Чонгука — аккуратно, чтобы не задеть рассечённую бровь, — и почувствовал, какой тот горячий. Просто пылал. Адреналин, ярость, напряжение — всё смешалось в этом жаре.

Чонгук всё ещё смотрел на него ненормальным, диким взглядом, но уже не двигался. Тэхён чувствовал его дыхание — тяжёлое, рваное, обжигающее губы. А потом Чонгук поцеловал его.

Жарко. Быстро. Тэхён пытался успокоить его — целовать медленнее, мягче, — но Чонгук не давал. Он кусал грубо, оттягивал губы, толкался языком, жадно прижимался своим грязным, потным, окровавленным телом. Левая ладонь легла на челюсть Тэхёна, грубовато сжала — пальцы впились в кожу, фиксируя, не давая отвернуться. Чонгук кусал. Кусал. Кусал. Он словно был животным, которому наконец-то подали любимый кусок мяса. Самый вкусный. Самый желанный. Тот, которого его лишали слишком долго.

Тэхёну было больно. Он любил, когда Чонгук был груб — в постели, в моменты секса, когда они оба теряли контроль. Но сейчас это было другое. Сейчас Чонгук не контролировал себя вообще. Старший чувствовал вкус крови на губах, и это была его собственная кровь. Он осторожно толкнул Чонгука в грудь, стараясь не задеть правую руку, боясь навредить — после боя ещё ничего не понятно, там могут быть трещины, переломы, гематомы, бог знает что. Чонгук не остановился. Зарычал — низко, утробно, — и упрямо поцеловал ещё глубже, ещё жаднее.

Тэхёну не хватало воздуха. Он резко повернул голову в сторону, разрывая поцелуй, и его губа — та самая, которую Чонгук терзал, — чуть разорвалась сбоку. Капля крови выступила и потекла вниз. Чонгуку только это и подавай. Он прошёлся шершавым языком по порванной губе, собирая кровь, слизывая её, и опустился ниже — на медовую шею, которую не покрывал своими поцелуями целую вечность. Две недели. Две недели голода.

Сейчас он кусал. Больно. Жгуче. По-животному.

Зубы впивались в нежную кожу, оставляли красные, воспалённые следы. Он не целовал — он жрал. Вгрызался в шею, в плечо, в ключицу, туда, куда доставал губами. Каждый укус был болезненным, резким, и Тэхён хватал его за волосы, тянул, пытался оторвать от себя, выгибался и скулил от боли — не маленькой, самой настоящей, от которой на глазах выступали слёзы. Но Чонгук не видел их. Он был голоден. Как же чертовски он соскучился по этому телу. По этому голосу, который почти каждую ночь стонал под ним. По своему наглому, громкому, дерзкому парню, который сейчас вдруг стал меньше и тише.

Тэхён прослезился от беспомощности.

— Пусти же, Чонгук, — прошептал он, и его голос сорвался.

Первая слеза скатилась по лицу — медленно, обжигая щёку. Вторая — уже на другой стороне. Он закусил губу — ту самую, порванную, — чтобы не издавать слишком жалобных звуков, и вновь попытался оттолкнуть его. Обеими руками, в торс. Не вышло.

Громкий стук в дверь. Три удара — чётких, громких, требовательных.

Тэхён дёрнулся и случайно задел правую ладонь Чонгука. Младшего словно током рубануло — он отшатнулся назад, зашипел сквозь зубы, сматерился. Его лицо исказилось от боли, и он зло зыркнул сначала на дверь, потом на Тэхёна.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял менеджер — уставший, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, но держащий себя в руках.

— Чонгук, полиция тебя ждёт. Будет допрос. Ещё в медпункт надо. Рука выглядит хреново.

— Я понял, — отрезал Чонгук, даже не оборачиваясь.

Менеджер перевёл взгляд на Тэхёна — на его заплаканное лицо, на разорванную губу, на кровавые следы укусов на шее. Ничего не сказал. Просто вышел и прикрыл дверь.

— Иди вон, Тэхён, — голос Чонгука был холодным, ровным.

— Чонгук, я пойду с тобой, — Тэхён прижимал ладонь к шее с болючими укусами. Его глаза были мокрыми, красными, полными надежды. — Пожалуйста. Я не оставлю тебя одного.

— Тэхён, я сказал — иди вон! — рявкнул Чонгук так, что старший вздрогнул.

Он понимал: если этот человек ещё хоть на минуту здесь задержится, Призрак сорвётся окончательно и причинит ему ещё больше боли. И так позволил себе слишком многое. И так перешёл все границы. Он смотрел на следы своих зубов на шее Тэхёна — багровые, воспалённые, некоторые до крови, — и терзал себя за каждую отметину.

Тэхён смотрел на него секунду. Две. Его глаза наполнились обидой — глубокой, почти детской. Губы задрожали. Он резко развернулся, выскочил из раздевалки и быстрым шагом пошёл по коридору, глотая слёзы.

По пути он встретил их. Друзей Брэда. Лысого и второго. Те сидели на деревянной скамье у стены, оба избитые до неузнаваемости — распухшие лица, разбитые носы, заплывшие глаза. У лысого была рассечена бровь, у второго — губа. Они больше не ухмылялись. Не облизывались. Не двигали пальцами. Они были злыми и напуганными.

Тэхён мгновенно переменился в лице. Слёзы высохли сами собой. Обида ушла на второй план, уступив место холодной, концентрированной ярости. Его лицо стало каменным — ни одной эмоции, только сжатые челюсти.

Он подошёл к лысому. Тот поднял заплывшие глаза, попытался что-то сказать, но не успел. Кулак Тэхёна со всей дури впечатался в его челюсть — хруст, стон, голова лысого откинулась к стене. Тэхён ударил ещё раз — в нос, уже сломанный, — и тот заорал. Второй дёрнулся было встать, но Тэхён резко повернулся к нему, и его голос прозвучал тихо, но так, что второй замер:

— Не подходи.

Второй застыл на месте. Тэхён поднял колено и со всей дури вмазал лысому прямо в пах. Тот взвыл, сложился пополам и сполз со скамьи на холодный бетонный пол, хрипя и матерясь.

Тэхён развернулся и пошёл дальше, не оборачиваясь.

На улице он поймал такси. Всю дорогу до отеля смотрел в окно пустыми, сухими глазами. Мельбурн проплывал мимо — огни, мосты, трамваи, — но он ничего не замечал. В номере открыл ноутбук и заказал билет на ближайший рейс в Сеул. Вылет через четыре часа. Подтверждение пришло на почту.

Он захлопнул крышку ноутбука, сел на край кровати и уставился в стену. В висках стучало. Шея горела от укусов. Губа распухла.

— Заебал, Чонгук, — прошептал он в пустоту номера.

И начал собирать вещи.